Но что бы там ни нашептывал ей сейчас внутренний голос – в этом он прав! Она сладко зевнула и повернулась на спину…
В этот момент открылась дверь и в комнату мелкими, быстрыми шажками прошмыгнула какая-то фигурка. В своем длинном, до пола, широком, светлом одеянии она больше походила на призрак. Но разве призраки возятся у окна, открывают занавеси?..
В комнату ворвался ледяной утренний воздух. Съежившись, Беатриче натянула одеяло до подбородка. Никакого желания вылезать из теплой постели не было. Она устала, в комнате собачий холод, да и за окном еще довольно темно. Она закрыла глаза и затихла. По жизненному опыту, почерпнутому в гареме эмир Бухары, знала: слуги, если их не замечать, обычно быстро исчезают. Но этот призрак, по-видимому, придерживается других правил.
Семенящими шажками кто-то приблизился к постели, и над ухом Беатриче раздался тихий, нежный звон фарфорового колокольчика. Она ощутила легкое, прохладное прикосновение к своей руке – словно на нее упала снежинка, – и тихий голос что-то сказал ей на языке, в котором она с большим трудом угадала арабский.
Беатриче непроизвольно подняла голову: над ней склонилась небольшого роста женщина, облаченная в широкие белые шаровары и свободную блузу с наглухо застегнутым на шее воротом. Та самая китаянка, о которой вчера говорил Маффео?
Но, как Беатриче ни старалась, она так и не вспомнила ее имени.
– Пора вставать, – молвила женщина на ломаном арабском с сильнейшим акцентом.
Беатриче с трудом поняла, чего от нее хотят. Перевернулась набок, потянулась и протерла глаза.
– Так рано? Сейчас ведь еще ночь!
– Нет, – ответила та с улыбкой.
Если морщины на лице человека означают то же, что годовые кольца – на спилах деревьев, китаянке можно дать по меньшей мере лет сто двадцать. Что-то здесь не так…
– Солнце уже всходит.
Да, правда: звезды начали постепенно гаснуть. Кусочек неба, видневшийся с ее кровати, уже не черный, а темно-синий с легким налетом серебра. Который теперь час – пять утра? Уж во всяком случае, не больше шести. Слишком рано для человека, которому не надо идти на работу. Тем не менее Беатриче поднялась и села на постели. Она здесь гостья, правила вежливости требуют подчиняться распорядку, принятому в доме хозяев.
Старуха поставила поднос на прикроватный столик. С нескрываемым восхищением Беатриче рассматривала посуду: три пиалы из тончайшего фарфора, все неодинаковой величины, к каждой своя крышка; покрыты глазурью разных цветов: светло-зеленого, светло-голубого и коричневого. Простая, изысканная форма – отрада для глаз поклонника дзен-буддизма. Эти три сосуда посчитал бы своим шедевром топ-дизайнер конца двадцатого века.
– Тебе надо поесть, – сказала старуха. – Тебе и твоему ребенку. – Она сняла крышки и на некоторое время исчезла в клубах пара.
Вдруг Беатриче почувствовала сильный голод. Ничего удивительного – ведь ничего не ела со вчерашнего дня. Она бросила жадный взгляд на пиалы: в самой большой рис, в средней что-то напоминающее вареные овощи, в самой маленькой прозрачная жидкость светло-зеленого цвета, очевидно, чай. Старуха протянула миску с рисом и пару палочек.
Рис на завтрак удивил Беатриче: необычно, но очень вкусно. Вообще-то она принадлежала к тем, кто предпочитает экзотическую пищу, – даже на завтрак могла съесть «чили кон карне». Сегодняшний завтрак вполне в ее вкусе: отменный рис, великолепное блюдо из овощей, грибов, побегов, стеблей бамбука и зеленых листьев, похожих на салат; приправлено острыми пряностями, кориандром, имбирем и слегка корицей. От всего этого немного жжет во рту, пробуждая в столь ранний час все жизненные силы.
Китайские палочки из темного дерева, изящной формы, с серебряными колпачками не представляют для нее трудностей. Они с Маркусом часто посещали первоклассные китайские и японские рестораны, так что она давно научилась пользоваться галочками вместо ножей и вилок. «Все в жизни может пригодиться, даже Маркус Вебер», – подумала она и набросилась на еду.
Старая служанка протянула Беатриче миску с овощами и чашку с чаем, – мол, пей, не выпуская палочек из рук. Потом вдруг осторожно вытерла ей рот платком, чем привела ее в изумление. Кто она здесь – не более чем гостья, безымянная чужестранка, приживалка при дворе великого хана. Если даже с ней так возятся, как насчет самого Хубилай-хана? Интересно, он ест сам или его кормят с ложечки?
– Как твое имя? – спросила она, закончив трапезу.
Китаянка уже наливала ей еще чаю.
Та бросила на нее удивленный, почти презрительный взгляд. Боже, она не должна задавать ей никаких вопросов!
– Я прибыла сюда издалека, – начала Беатриче, пытаясь исправить свою неловкость, – у меня на родине принято обращаться к людям по имени. Мое имя Беатриче, Беатриче Хельмер. А твое?
– Минг, – ответила старуха, не глядя на нее.
– Минг – и все?
– Да, все. – Неуловимым движением она поставила чайную пиалу на поднос и спрятала руки в широких рукавах блузы.
Держится гордо и замкнуто. Сейчас, когда улыбка исчезла с ее лица, Беатриче поняла, что с самого начала было ей неприятно в этой женщине: ее приветливость фальшива. Улыбка кажется по-матерински ласковой, но это не более чем маска – ее надевают при случае, но глаза остаются холодными.
– Я могу тебя называть Минг?
Старуха коротко, почти незаметно кивнула – это едва не ускользнуло от взгляда.
– Маффео Поло сказал, что будет здесь, когда взойдет солнце, – пояснила Минг.
Беатриче отметила, что голос у нее сухой и безразличный. Старая китаянка сжала губы, и меж бровей у нее пролегла глубокая складка.
– Ты должна спешить. Для женщины из хорошего дома негоже принимать Маффео Поло в постели.
По-солдатски грубым движением она откинула одеяло и помогла ей подняться с постели. Когда они оказались друг против друга, Беатриче заметила, как низкоросла китаянка – ниже ее на целую голову. Та проворно притащила большой глиняный таз и огромный кувшин – весом, очевидно, не менее десяти килограммов.
Не моргнув глазом и не охнув, старуха подняла его и налила горячую воду в таз. Затем помогла Беатриче раздеться и принялась тереть ее губкой – быстро, привычно, без всяких сентиментальностей: ни тени восхищения или преданности.
Что-то подобное Беатриче наблюдала у некоторых медсестер в больнице – они рассматривали свою профессию как тяжкое бремя. Пациенты таких очень не любят. Вот старуха дошла губкой до живота – черты лица ее несколько смягчились, складка меж бровей разгладилась. Беатриче отчетливо ощущала движения ребенка, бойко колотившего ножками у нее в животе. И Минг это заметила.
