Читаем без скачивания Силоам - Поль Гаден

Радио: с первого же дня молодой человек заметил, что это была главная угроза, нависшая над его свободой. Это была самая современная, самая изощренная, самая скрытая форма войны, которую с испокон веков человек ведет с себе подобным… Симон был разочарован. Он думал, что одиночество, связь с природой, постоянный диалог тела и души со страданием должны вызвать у людей стремление к подобному же величию в окружавшем их вещественном мире. Он думал, что тяжелая болезнь, заменив собой образование, могла стать учителем, способным внушить своим жертвам ненависть ко всякой вульгарщине и вкус к определенному поведению. Но, едва он просыпался, первый голос, долетавший до него через стену, был голосом диктора, важного и нелепого, упивающегося пошлостью и вздором; за этим следовали переливы аккордеона, визгливые рулады примадонны, настойчивый бессмысленный лозунг. Упавший духом Симон жалел этих людей, которых несчастье ничему не научило. Но в то же время он огорчался при виде того, в какой степени научный прогресс способствовал оскотинению человечества. Если бы Христа судили сегодня, думал он, благодаря радиорепортажам не нашлось бы ни одного уголка в мире, где нельзя было бы приветствовать дурацкий возглас, заступившийся за Варавву!..

После надоедливого разглядывания, которому он подвергался каждый раз, проходя по коридору, молодой человек возвращался в свою комнату с некоторым облегчением. Но иногда коридор оказывался пустым, и он останавливался, следя за своей тенью на стене, смущенный тишиной, светом, чистотой этой бетонной аллеи, вдоль которой вытянулись по стойке «смирно» немые, застывшие ряды дверей, помеченных номерами. В этой наготе была жестокая и нечеловеческая красота, от которой у него перехватывало горло. Он отваживался дойти до лестницы и, склонясь над перилами, смотрел в пустоту, подстерегал звук шагов, все еще надеясь, что оттуда послышится поступь незнакомого друга. Но к нему не поднималось ничего, кроме запаха эфира, позвякивания ключей, стука дверей. Тогда одиночество, которое, несколькими мгновениями раньше, опьяняло его, вдруг затягивало его, как водоворот; ему казалось, будто он спускается в бездонный колодец, стенки которого сужаются, так что чуть не душат его; он погружался туда каждый день немного глубже и уже настолько отвык говорить, что, когда встречался с кем-нибудь, звуки больше не могли вырваться из его горла.

Время все так же вызывало перед его глазами те же лица: они словно вышли из вымышленной жизни. Легкомысленное лицо Элен, серьезное лицо Брюкерса преследовали его. Конечно, эти двое не могли встретиться нигде, кроме как в его сознании. Симон принялся писать. Часто думы о далеком существе приносят вам больше тепла, чем реальное присутствие окружающих. Он писал весь день, разорвал письма, снова начал. Вечером у него не осталось больше бумаги. Он повернулся к стене и поискал звонок.

Тогда он обнаружил маленькую грушу, подвешенную на конце ужасно длинного шнура, который открыл ему всю высоту стены, теряясь таинственным образом под потолком, в пелене белизны; под коричневой блестящей округлостью груши обнаружился маленький светлый отросток, готовый вжаться в глубины ее чрева, полного тайн, возможностей, неизведанного, заключавшего в себе предел желаний — последнее и унизительное выражение власти человека над миром: звонок!..

Симон машинально поглаживал странную вещь… Позвонить ли ему? Но, пока он раздумывал, дверь вдруг открылась. Вошла сестра, молча, как автомат, переставила какие-то предметы на столе, достала из угла комнаты маленький металлический круглый столик, поставила его возле кровати, положила на него прибор для ужина. Она была большой, плотной, огромного роста, с румяными щеками, маленькими глазами, упрямым взглядом и добродушным видом. Поток белых оборочек ниспадал с ее крепких плеч, на которых была посажена маленькая головка в негнущемся чепце. Симон, хоть и был в замешательстве, подумал, однако, что сможет воспользоваться этим внушительным явлением, чтобы потребовать писчей бумаги. Но, услышав подобное требование, великанша принялась вращать вытаращенными глазами:

— Писчей бумаги?.. Этим вечером?.. О-о!..

Святая женщина не произнесла больше ни слова. Она не могла ничего добавить к этому «О-о», этому нечленораздельному возгласу, лучше, чем любое слово, выражавшему ее ошеломление непомерными запросами больного; и тот увидел, как его надежда бросилась наутек при звоне сталкивающихся тарелок.

Он посмотрел на безрадостную еду, дымящуюся перед ним, наполняя его комнату обманчивым теплом, напоминающим о семейных обедах. Но отбивная показалась ему тоненькой, картошка белесой, вино слишком слабым. Когда ешь в одиночку, на тебя вдруг наваливается грусть неподъемной тоской. Симон без особого желания порезал хлеб ножом, который, вместо того, чтобы вгрызаться в корочку, сминал ее. Горло у него было сдавлено, кусочки не проглатывались. Он поспешил покончить со всем этим. Сделав несколько глотков, он оттолкнул еще дымящиеся тарелки на маленьком кокетливом голубеньком столике.

В этот момент дверь снова открылась перед другой рабой Божией, вошедшей с большим оловянным кувшином и налившей в фаянсовую чашку бледный настой. Симон осмелился прервать ее движение и повторить свою просьбу. Сестра ничего не ответила, молча вышла и вернулась через несколько минут; у нее было ласковое лицо под белой повязкой, перетягивающей ее лоб; она прошептала робким голосом, с видом таким несчастным, что он сам по себе был извинением:

— Сестра Сен-Гилэр просит вам передать, что не нужно писать в этот час. Надо отдыхать.

Сестра Сен-Гилэр!.. Черт возьми, как это он не подумал? Эта женщина была повсюду, она заслоняла собой все! Даже невидимая, именно она всем заправляла, внушала движения, ответы, взгляды, умолчания своих пособников. Этот механизм работал безупречно. В случае надобности можно было оставить его без присмотра. Он был очень силен!

Симон отпустил сестру без возражений; он не знал даже, что в нем сильнее: плохое настроение или восхищение. Но он чувствовал, что отныне все его вопросы будут наталкиваться на эту ледяную стену, все его движения будут скованы запретом, и ему придется отказаться от самых простых желаний. У него было ощущение, будто он связан. Он не был создан для стольких добродетелей.

Когда третья сестра исчезла с тарелками, ложками и графинчиками, Симон остался один перед нелепо голубым столиком, в неподвижной комнате. Он снова был захвачен пустотой. С внезапной нежностью он подумал о родном очаге, вспомнил лица своих близких, как человек, готовящийся умереть в одиночестве. Он лежал на этой кровати, ничего не знавшей о нем, раскинув руки, между голых стен, лишенный всего. Так вот что значит быть больным!.. Это слово принимало здесь совершенно новый смысл.

Тогда он почувствовал такую необходимость убежать от самого себя, что чуть было не поддался искушению пойти и смешаться с теми странными группками, что часами, прилипнув к окнам, мусолили мрачные шутки, рассказывали байки про болезни или сравнивали температуру. Он завидовал этой их легкой, автоматической веселости, растущей вместе с отупением… Он вышел, но коридор был пуст. Он услышал, как очень далеко раздались шаги, они приближались; это был громкий стук туфель о бетон. Вдруг шум прекратился; Симон услышал стук в дверь; затем она закрылась, и все вновь погрузилось в тишину…

С минуту он стоял там, разглядывая коридор. Коридор тянулся, насколько хватало глаз, с двумя параллельными рядами дверей и окон, чередовавшихся с равными интервалами и глядевшимися друг в друга, как в вечность. Симон не отважился пойти по нему. Все было унылым, пустынным, словно необитаемым. Напротив него уходила лестница, открывая ему две противоположные плоскости. Он решился сделать шаг к перилам, наклонился. Где-то раздался щелчок замка. Он вздрогнул, как застигнутый на месте преступления, и инстинктивно вернулся в свою комнату. Там, на кровати, посреди смятых простыней вырисовывался след от его тела.

По правде говоря, были у Симона сиделки или нет — их присутствие было излишним: дом защищал себя сам! Стены не внушали доверия; лестничные пролеты были полны подвохов; стенки коридоров источали страх!

Он схватил книгу и на мгновение немного успокоился, прикоснувшись к миру, существование которого, по волшебству искусства, было гораздо более полным и правдоподобным, чем настоящая жизнь. Но вдруг дверь повернулась на петлях в поразительной тишине, и перед ним предстала сестра Сен-Гилэр собственной персоной — маленькая, несгибаемая, затянутая в свой белый фартук, с неуловимым взглядом за очками в никелевой оправе.

— Вы не слышали звонка?

— Звонка?

Симон повторил это слово с неподдельным изумлением, ничего не понимая; он потер глаза, чтобы удостовериться, что ему не снится кошмар.