А утро разгоралось. Из-за сопок выползло красное солнце. Горело небо. Стучали дятлы, цвиркали поползни, пищали синицы, тренькали снегири.
Пес попытался поймать кого-нибудь из маленьких птиц, но скоро понял, что тех, кто летает, добыть трудно, а вот тех, кто бегает, легче, но и здесь нужны сноровка и осторожность.
Так прошел день. Ночь догнала собаку под седой вершиной перевала, здесь голодный пес забился под скалу и уснул тревожным сном. Ему бы не спать надо, а охотиться. Ночью выходят пастись косули, кабарожки, изюбры. Но где было знать об этом псу? Он пока еще не постиг многого.
Забрезжил рассвет. Пес поднялся и затрусил по тайге, сам не ведая куда. Переваливал за сопки, карабкался на их крутые бока, пока не вышел в пойму речки Янмутьхоузы. Здесь было очень много следов колонка, густо натропили белки. Отроги сопок рыжели дубками, орешником, зеленели массивы кедров. На берегу речки стоял дуплястый тополь. В стволе его темнел лаз, из лаза курился парок. Пес обнюхал лаз. Запах знакомый, едкий, густой — запах медведя. А что если?..
Пес обежал тополь, поставил лапы на дерево и громко взлаял. Так делали все его предки — собаки, когда они звали к себе охотника-друга. Но так бы не сделал волк. У волка нет друзей. Он редко лает, разве что волчица, когда хочет предупредить свой выводок об опасности. Если бы волки лаяли на каждого зверя, да еще лаяли в одиночку, то охотники давно бы перебили их. Одинокий волк все делает молча, скрытно. Лишь когда они идут стаей, тогда им никто не страшен, кроме тигра. Ведь волки во время гона как бешеные.
В дупле было тихо. Пес залаял сильнее. В дупле зашуршали гнилушки. Пес поднял яростный лай. Раздался рык зверя. Утроенный пустотой дупла, он был громче грома. Из пролаза вывалился белогрудый гималайский медведь, злюка и забияка. Утробно рыкнул, чертом кинулся на собаку. Успел шлепнуть пса лапой, отчего тот свалился с обрыва, шлепнулся на припорошенный лед и юзом проехал по нему. Это было похоже на удар палки или бича прежнего хозяина. Взъярился пес. Забыв о боли, рванулся на медведя, медведь прыгнул ему навстречу, но пес увернулся. Благо, на льду не было кустов, лежал плотный снег, а то поймал бы зверь собаку, разорвал своими мощными лапами. Пробегая мимо медведя, пес успел с ходу рвануть его за «штаны», так что клочья шерсти полетели, брызнула на снег кровь. Ахнул медведь, присел на зад, выбросил вперед лапы, но пес снова ловко обошел их. Описав круг, ринулся на зверя. Медведь тоже хотел схитрить и прыгнул туда, где, по его расчетам, могла оказаться собака, но пес отскочил в сторону, потом рванул медведя за бок сильными челюстями… Медведь ревел от ярости. Пес припадал на лапы, неистово лаял, лаял.
Медведь бросился с рыком на пса, но он снова увернулся и успел «починить» ему бок. И тут началось: медведь гонялся за псом, скользил лапищами по льду, падал, ревел, а пес, словно челнок, проскакивал мимо него, хватал, зубами за что попало, но в лапы не давался.
Понимал ли пес, что ему не задавить эту зверину? Ясно, понимал, но собачья привычка держать зверя сказалась здесь. Понимал и то, что если попадет в лапы косолапому, то тот разорвет его. Но понимая, наступал все яростнее.
Наконец медведь запалился. Прижался задом к обрыву и заревел, начал хватать камни, куски глины и бросать в надоевшую собаку. Сделал рывок, отогнал ее и тут же бросился к тополю, чтобы наверху передохнуть. Но пес поймал его за «штаны», не отпускал зверя. Медведь выволок его на берег. Не останавливаясь, метнулся к тополю и полез на дерево. Пес не разжал зубов, волочился следом за медведем. И лишь когда зверь оторвал его лапы от земли, пес отпустил его и больно шмякнулся о корни тополя. Еще сильнее озверел. Начал рвать зубами мерзлые корни, рыть стылую землю лапами, рычать и лаять.
Медведь же ловко примостился в развилке тополя, уркал на пса, порыкивал, чавкал; не слезал, застыл черным пятном на дереве. Понял, что нет противнее зверя в тайге, чем собака. Ему не раз приходилось драться со своими собратьями, даже с тиграми, но там сила брала силу.
Наконец и пес устал. А медведь уже и не уркал: пусть себе гавкает. И пес замолчал. Пошел от тополя. Но стоило медведю пошевелиться, снова бросался к дереву. Наконец оставил несбыточную затею и затрусил, чуть кособочась, на взлобок сопочки. Хрупал снег под его лапами.
По пути попадались мыши, он ловил их, но это еще больше возбуждало голод и гнало, гнало вперед. Хотелось поймать кого-то покрупнее, но пока не получалось. Прошел еще мимо одной берлоги медведя. Немного дальше догнал зайца, этот был поглупее. Съел. Теперь можно было и отдохнуть.
Пес становился волком.
Пахнуло колонком. Пес бросился по следу, низко опустив нос. И вот рыжий бесенок метнулся от него. Пес в несколько прыжков догнал колонка, но тот успел юркнуть под корень дуба. Пес начал яростно рыть землю лапами, рвать корни зубами, пытаясь просунуть нос в нору. Просунул, поймал колонка за хвост, но хвост вырвался из зубов. Тогда пес добрался до задней лапки колонка и выдернул его из временного убежища. Колонок пронзительно заверещал, извернулся и хватил острыми зубками за щеку пса. Тот взвыл, сильно тряхнул головой и отбросил прочь зверька, но тут же схватил его за спину и придушил. Наступил лапами на тушку, разорвал ее надвое и, не торопясь, съел. Слизал бусинки крови со снега, еще раз обнюхал разрытое убежище и побежал дальше.
2
На подворье Безродного людно, шум и суета, часто-часто стучат топоры, вжикают пилы. Купец строился. Он скупал сено, пушнину, панты, коней продавал. В его лавке можно было взять все, что твоя душа пожелает. Хочешь в долг — изволь. Расторопный приказчик — а их у Безродного двое — даст все. Но, пожалуйста, поставь крестик в долговой книге. Умеешь читать и считать, пиши фамилию полностью, так и вовсе без обмана. И еще одно доброе дело сделал: за тех, кто был должен купцам в Ольге, рассчитался, перевел их в должники. Так надежнее, да и товар должникам брать ближе. И хозяин он покладистый, должников не очень-то прижимает. В этих местах самый дорогой товар — гвозди, стекло, краска, соль. С мануфактурой проще, но все же и ее выгодней взять у Безродного, чем тащиться в бухту Ольгу. К Безродному тянутся со всех ближних деревень. Безродный — царь и бог. Казалось бы, жить и жить. В тридцать лет такое имеет! А тут?..
— Ты скажешь наконец, какая это сволочь подрезала ошейник? — в какой уж раз пытал он Груню.
— Откуда мне знать. Мало ли людей зло имеют на тебя.
— Снюхалась с кем — узнаю, обоих порешу!
— Я-то нет. Но вот ты, люди поговаривают, со многими уже снюхался, а я молчу.
— За это и хотела меня хлопнуть?
