Доэзиа с первого взгляда произвела на нас впечатление одного из лучших селений страны тома. Белые хижины, украшенные большими черными рисунками, группируются вокруг нескольких маленьких площадей и образуют как бы отдельные деревни, поднимающиеся террасами по склону холма, окруженного густым лесом.
Пас принимают довольно холодно. Жители, несомненно, уже знают о святотатстве, совершенном в Тувелеу. Все же один, бывший солдат, уступает нам свою хижину, и начинаются обычные визиты старейшин. В каждой горсти орехов кола мы неизменно находим белый орех — залог дружбы. Тем не менее Вуане неохотно переводит приветствия: между ним и старейшинами сразу же возникла неприязнь. Утомленные долгой дорогой, мы даже не решаемся обсуждать что-либо в этой враждебной атмосфере и подчеркнуто откровенно готовимся ко сну.
Едва лишь посетители уходят, как душераздирающие крики заставляют нас выскочить из гамаков. Вуане прислушивается и успокаивает нас:
— Это просто умирает старуха.
Жалобные вопли усиливаются, заглушая шум ночного леса. Мы теряем всякую надежду уснуть: в соседней темной хижине плакальщицы будут до рассвета сменять одна другую.
Назавтра обстановка остается, по-видимому, такой же напряженной. Чтобы хоть на время вырваться из этой тягостной атмосферы, мы с Вуане выходим за деревню. У входа в священный лес простирается обширная площадка, вся в тени гигантских сейб. Их стволы у основания достигают двенадцати-пятнадцати метров в окружности. Таких старых и величественных сейб мы еще не видели.
Это место отведено специально для великого собрания тома. Все важные дела кантона Геригерика решаются здесь.
Вынужденное бездействие угнетает нас, и, чтобы заняться чем-нибудь, мы рассматриваем настенную роспись хижин.
Мы уже видели подобные рисунки то тут, то там в других деревнях, но здесь нас поражают их количество и разнообразие. Вместе со своеобразным расположением хижин они придают Доэзиа особый колорит.
Рисунки выполнены красками, приготовленными из коровьего навоза. Все они одного коричневатого тона, но не похожи один на другой. Их широкие и изящные линии не изображают никаких конкретных образов, разве что некоторые формы растительного мира, напоминающие тонкие лотосы египетских фресок.
В одном из уголков деревни мы останавливаемся очарованные. На земляной завалинке, огибающей недавно побеленную хижину, стоит молоденькая, тонкая и изящная девушка и уверенными движениями чертит на стене длинные кривые линии. Затем она останавливается, чтобы обмакнуть свою примитивную кисть в калебасу, которую держит в руке.
— Спроси ее, что она хочет нарисовать, — прошу я Вуане.
Вуане подходит к ней. Девушка оборачивается улыбаясь и отвечает что-то приятным голосом.
— Она не знает, — говорит Вуане. — Она делает то, что у нее в голове.
— А ты, ты сумел бы сделать так же?
— Нет. Тома этого делать не умеют. Только их жены.
Мы наблюдаем за девушкой, пытаясь уяснить себе композицию ее рисунка.
— Это абстрактное искусство, как сказал бы Вирэль, — заявляет Жан.
— Нет, — возражает Вуане, который снова не понимает смысла этого термина, — это для того, чтобы было красиво и чтобы сделать хижины более прочными. Если бы женщины были умнее, они рисовали бы на стенах пантер.
Сидя на плите одной из могил предков, дети поочередно смотрят в какой-то прямоугольный ящичек. Мы подходим к ним тихонько, чтобы не испугать их, и просим дать нам посмотреть их игрушку. Один из них, улыбаясь, быстро протягивает ее нам. Это стереоскоп, привезенный, несомненно, на память каким-то солдатом. Дети с восхищением рассматривают цветное, объемное, перевернутое вверх ногами изображение марсельской оперы. Не поправляя картинки, Жан погружается в созерцание.
— Они правы, — говорит он, — так гораздо лучше.
Мы заметили миниатюрную хижину неподалеку от нашей. В ней, по словам Вуане, хранятся все талисманы деревни, и особенно те, что предохраняют от молнии. В Доэзиа, неизвестно почему, жители боятся огня; здесь даже запрещено разводить огонь для приготовления пищи вне хижин и во всяком случае выносить его за пределы деревни.
Вуане, видимо, в пику жителям Доэзиа, решает готовить пищу перед дверью хижины и выносит пару головешек. Несколько старейшин болтают перед дверьми своих хижин и как будто не обращают на нас ни малейшего внимания. При первых же завитках дыма к нам приходит целая делегация. Сильно жестикулируя, старики показывают на небо и осыпают Вуане упреками:
— Ты навлечешь молнию.
От одного края горизонта до другого темно-голубое небо совершенно безоблачно.
Через несколько часов внезапный шквал сотрясает лес и тяжелые черные тучи проносятся над чащей. Почти в то же мгновение на деревню обрушивается торнадо. Мы сидим под навесом хижины. Никто из нас не придает значения угрозам знахарей, но мрачное предчувствие подсказывает, что через несколько секунд ударит молния.
Раздается грохот необычайной силы. Жан, опрокинутый на землю, увлекает за собой Топи. Огромный сноп огня вонзается в красную землю в нескольких метрах от нас.
Облака пыли рассеиваются. Сбегаются тома. Они встревожены и в то же время настроены иронически. Мы потрясены и стараемся, как можем, спасти свой престиж. «Да, колдуны Доэзиа, — рассуждаем мы вслух, — как и обещали, вызвали молнию; однако никто из нас не пострадал, стало быть, мы сильнее». Этот аргумент, видимо, никого не убеждает. Вскоре сильный доиедь рассеивает толпу. На какой-то миг мы готовы поверить, что знахари дали нам блестящее доказательство своей магической силы. Но другая гипотеза кажется нам более правдоподобной. Тома яшвут в постоянном общении с природой, их чувства всегда настороже. Они могли инстинктивно предугадать приближение торнадо. Когда Вуане сегодня утром преступил законы деревни, они не могли упустить случая, чтобы не пригрозить нам неотвратимым возмездием. Это несколько искусственное объяснение пока удовлетворяет нас. Кроме того, становится понятным, почему хижина с талисманами находится именно здесь. Несомненно, молния ударяет в это место не в первый раз…
Потоки дождя смывают грязь с пустой площади. Между раскатами грома снизу к нам доносятся обрывки монотонного пения. Ему вторят глухие звуки тяжелой поступи. Кажется, что вся деревня поднимается к нам.
Из промежутка между двумя хижинами выскакивают испуганные козы. Вслед за ними появляется удивительная процессия. Идя тесной колонной под проливным дождем, мужчины и женщины, большей частью почти голые, защищаются от ливня кто чем может: большими коническими шляпами вроде индокитайских, перевернутыми тазами и мисками, старыми военными шинелями. Даже один выцветший зонтик качается над этим шествием. Люди неустанно повторяют одну и ту же фразу, отбивая ритм пятками, и на их лицах странное смешение веселья и скорби.
