Читаем без скачивания Страсть сквозь время - Елена Арсеньева

— Нас кто-то слышал! — с ужасом шепнул Алексей. — Кто-то следил за мной… видел, как я вошел к тебе, и слышал каждое наше слово, каждый вздох! А что, если это была Ирина?!

Это имя ударило Лидию в самое сердце.

— Ирина? Так, значит, ты вовсе не так уж и равнодушен к ней? — Она вскочила с кровати и торопливо напялила рубаху. Затянула завязки так, словно петлю на шее затягивала: — Ты не должен был приходить сюда, если так уж заботишься о мнении Ирины!

— Она спасла мне жизнь, — насупившись, пробормотал Алексей. — Она влюблена в меня. Я всегда знал, что она влюблена в меня, оттого и спасала, хотя рисковала собой. Она любит меня всем сердцем. А я… я отплатил ей черной неблагодарностью, потому что не совладал с зовом плоти. Если она узнает об этом, никогда не простит.

Лидия с трудом перевела дух. Ревность пронзила ее так остро, так больно, что имелось лишь одно средство справиться с ней — причинить ответную боль Алексею.

— Ни-че-го, — даже не произнесла, а проскрипела она, сама поразившись тому ехидству, которое прозвучало в ее голосе. — Простит. Простит, и ты поведешь ее под венец не позднее чем через два года. А может быть, и раньше. Надеюсь, ты поторопишься. Все-таки Ирина — дочь графа, генерала, отнюдь не бесприданница… Очень выгодный брак. Такой шанс нельзя упустить. Поспеши, а то вдруг кто-то перейдет дорогу!

Алексея словно ветром сдуло с постели!

— Никто и никогда, — прошипел в ответ, — никто и никогда не оскорблял меня сильнее! Будь ты мужчиной, я вызвал бы тебя к барьеру! Но ты женщина, поэтому я должен молча проглотить это оскорбление и уйти, проклиная тебя!

Он ринулся к двери, но, уже взявшись за ручку, вспомнил, что на нем и нитки нет, кроме повязки на плече. Вернулся, сгреб в охапку свои брюки и рубашку, раскиданные по полу, и исчез.

Только сейчас Лидия почувствовала, какие ледяные у нее ноги. Забралась в постель, прильнула лицом к прохладной льняной простыне, еще помнившей запах Алексея, и закрыла глаза. «Мне надо уходить, уходить отсюда! Вернуться в Москву, искать обратную дорогу домой!» — твердила она, как заклинание, но это не помогло. Идти ей было некуда, да и сил не осталось. Все, что она могла сейчас сделать, это плакать. Ну вот она и точила слезы в подушку, пока не уснула, и даже жизнерадостный крик третьих петухов не смог ее разбудить.

Глава 9. Крест на тарелке

— Да что это с вами нынче, барышня Лидия Артемьевна?! — в ужасе возопила Фоминична. — Вы никак с левой ноги встали?!

Лидия только зубами скрипнула, в очередной раз швыряя за спину деревянную солонку. На сей раз — деревянную. Наверное, Фоминичне стало жаль той, фарфоровой, разбитой за завтраком, вот она и позаботилась о барском добре, уверенная, что Лидия все равно рассыплет соль опять. Так оно и вышло.

Ирина, сочувственно глядя на нее, рассмеялась ненастоящим, искусственным смехом. Но ей, сразу видно, совсем не было смешно — она смеялась ради отвращения приметы, которая пророчила ссору.

Лидия досадливо дернула углом рта. Еще повезло, что Фоминична не щелкнула ее по лбу в целях предохранения от недоброй приметы… После утреннего щелчка — с той же целью отмеренного — наверняка остался синяк. И за дело, такое впечатление. Чего Лидия сегодня только не натворила… чудилось, мирозданье ополчилось на нее и, словно нарочно, заставляло снова и снова рассыпать соль, а также разбить крохотное затейливое зеркальце, чесать левый глаз, здороваться через порог, садиться за стол не благословясь… И Лидия не сомневалась, что, если она вечером задумает пойти прогуляться, месяц, куда бы она ни пошла, будет уныло светить ей с левой стороны, что тоже предвещало неприятности.

Да уж, денек выдался — надо бы хуже, да некуда! Фоминична ходила надутая, у Ирина глаза были на мокром месте, Алексей же вовсе не показывался нынче из своей комнаты. Кеша пришел и пробормотал, что молодой барин дурно себя чувствует, а потому не явится к столу и к разговору. Спать станет, потому что сон — лучшее лекарство.

Ирина, еле удерживая дрожь губ, отвернулась и украдкой смахнула слезинку. Фоминична разворчалась — Кеша-де приглядывает за Алексеем Васильевичем дурно, оттого молодому барину и неможется. Кеша беспомощно пожимал плечами, что-то пытался бормотать в свое оправдание, но только одна Лидия смотрела на него сочувственно. Фоминична перехватила ее взгляд и еще пуще насупилась, но уж кто-кто, а Лидия прекрасно понимала, что Кеша тут совершенно ни при чем, даже если рана у Алексея снова разбередилась. Переусердствовал он нынче ночью, предаваясь любовным шалостям, вот и неможется ему. О ране его ночью-то они меньше всего думали…

А может быть, и не в ней дело. Скорее всего, Алексей впал в спячку от непосильного стыда. Лидию и саму била дрожь при мысли, что кто-то подглядывал вчера за их бурными ласками и подслушивал неистовые признания, но она успокаивала себя тем, что скрип половиц за дверью ей все-таки почудился… Что и говорить, в иной своей жизни она очень даже виртуозно научилась жить иллюзиями, а как иначе было выживать в беспощадном, насквозь реальном мире?! А мужчины по части иллюзий — слабаки. Не умеют скрываться в их коконе, оттого и ломаются очень быстро. Вот и Алексей сломался. Может быть, на поле брани он и был храбрец-удалец, но в мирной жизни, особенно в быту, сплоховал. «Трусоват был Ваня бедный», — вспомнила Лидия из Пушкина, из Александра Сергеича…

Алексей просто не решается выйти, опасаясь скандала. Да неужели он так плохо знает Ирину?! Ясно же, что она никогда и никакого скандала не устроит, даже если столкнется с изменой возлюбленного лицом к лицу. Фоминична, как бы ни храбрилась, тоже пикнуть не посмеет, опасаясь испортить отношения барышни с тем, кого так старательно пророчила ей в мужья. Так что бояться Алексею, по сути, нечего, надо только наглости набраться и делать вид, будто ничего не случилось. Однако с наглостью у него явная напряженка, от этого он и не решается небось перед Лидией предстать — и после того, что она вытворяла ночью, и после того, что он ей наговорил — так сказать, в благодарность…

Лидия мучилась от раздирающих душу, совершенно противоположных чувств. С одной стороны, ее злила мужская трусость, поскольку она не может не злить женщину, а с другой, это, может, не трусость никакая, а деликатность? Нет, ну в самом деле, как бы она должна была вести себя, если бы Алексей вздумал выставлять напоказ их отношения? Это жестоко оскорбило бы Ирину… Получается, Алексей прав, что ушел в подполье?

Она думала себе и думала все об одном и том же, Ирина по-прежнему украдкой смахивала слезинку, а между тем день нужно было как-то избыть, и Фоминична нашла барышням заделье: подбирать лоскутки для новых одеял. Набить одеяла ватой и простегать должны были девки в людской, ну а красивенькие лоскуточки подыскать и в узор сложить — это доверялось барышням. И вот из каких-то кладовых были принесены вороха лоскутков — самых невообразимых: шелковых, бархатных, бумажных, батистовых, даже парчовых и кисейных. Лидия диву далась: откуда такое богатство в доме старого холостяка, каким был Гаврила Иванович Симеонов? Фоминична неприветливо объяснила: кое-что осталось от его матушки и бабушки, а больше всего лоскутков привезли из Москвы, со всеми вещами.

Возня с лоскутками так увлекла девушек, что они даже не заметили, как подошло время ужинать. Но тут уж сделалось не до тряпочек, потому что появился Алексей.

Вид у него был томный и в то же время нагловатый — ну прямо байронический герой, Евгений Онегин во плоти! Ирина несказанно оживилась, Лидия и взглянуть на любовника не решалась — боялась, что внезапно выдаст себя. Ужасно хотелось его поцеловать, ну просто нестерпимо. Сейчас вся злость и обида растаяли, будто преждевременно выпавший снежок под полуденным солнышком…

Алексей на нее тоже не глядел. Без нужды трогал черную перевязь, на которой держалась нынче его рука (раньше такие штуки Лидия только в кино видела, ну а теперь вот сподобилась зреть въяве, и смотрелось это, надобно сказать, весьма впечатляюще!), налегал на соленые грузди. Ирина тоже деликатно ковыряла вилочкой груздь, но в рот ни кусочка не доносила — пялилась на Алексея. Лидия закусок более не хотела, но горячее нынче задерживалось. Она с досадой отложила вилку и нож, встала, отошла к окну.

Внизу на дворе в последних лучах уходящего дня резвились кутята дворовой собаки Лисички. Она и в самом деле была рыжая, совершенно как лиса, ну а детвору народила с причудливыми черными пятнами.

— Я полагаю, что счастливый папаша сих деточек — Полкан, — послышался сзади голос Алексея, и Лидию дрожь пробрала, так близко он оказался. — Ибо он черный, как нечистый из преисподней.

— Да перед кем Лисичка только хвост не задирала! — раздалось ворчанье Фоминичны. — Извините великодушно, господа, а только против правды не попрешь: сучка она гулявая — сучка и есть!