Боцман обстоятельно доказывал, что девушке не полагается быть одного роста с мужчиной.
— Моя — невысоконькая, — говорил он, умиленно улыбаясь. — И туфельки носит, понимаете ли, тридцать третий номер. С ума сойти! Уж я-то знаю, до войны вместе ходили выбирать, мне аккурат по эту косточку. — И, разогнув огромную ладонь, он показал место на кисти руки.
— Какие там туфельки! — вздохнул моторист Дронин. — В сапогах небось она ходит. Нынче вся Россия в сапогах…
Один Степанов не принимал участия в разговоре. Он сидел, свесив ноги за борт, и неподвижно смотрел в воду, как загипнотизированный.
Почувствовав присутствие командира за спиной, моторист оглянулся.
— Щука, товарищ командир, — сказал он с жалобной улыбкой. — Уж очень нахальничает! Ходит и ходит перед глазами. Понимает, тварь, что ее не взять!..
Что-то посверкивало и булькало почти у самого борта. Рыбы здесь было пропасть. А Степанов — страстный рыболов. Но ловить рыбу нельзя. Опасно! Вражеские шхеры вокруг…
К вечеру моряки восстановили щиток управления и монтаж оборудования. Осталось лишь отремонтировать реверсивную муфту правого мотора.
Шубин беспрестанно поторапливал людей.
— И так спешим, товарищ гвардии старший лейтенант, — недовольно сказал Дронин. — В мыле все! Язык на плече!
— К ночи надо кончить! Ночью уйдем.
— Неужто сутки еще сидеть? — пробормотал весь мокрый от пота, будто искупавшийся, Степанов. — Да я лучше вплавь от этих щук уйду!
Солнце заходило удивительно медленно. Западная часть горизонта была исполосована тревожными косыми облаками багрового цвета, предвещавшими перемену погоды.
В довершение какой-то меланхолик на противоположном берегу взялся перед сном за губную гармонику. Ветер тянул с той стороны, и над тихой вечерней водой ползли обрывки тоскливой, тягучей мелодии. Знал ее музыкант нетвердо, то и дело обрывал, начинал сызнова. Так и топтался на месте, с усердием повторяя начальные такты.
Вскоре он просто осточертел Шубину и его команде.
— И зубрит, и зубрит! — с ожесточением сказал Дронин, выпрямляясь. — Сто раз, верно, повторил, никак заучить не может!
До чего нечувствителен был к музыке боцман, но и тот не выдержал, проворчал:
— Шарахнуть бы по нему разок из пулемета! Э-эх!..
Наступило то короткое время суток, предшествующее сумеркам, когда солнца нет, но небо еще хранит его отблески. Тень от багрового облака упала на воду. Красноватый дрожащий свет наполнил шхеры. Все стало выглядеть как-то странно, тревожно.
Шубин вылез из таранного отсека, вытер руки паклей, бросил боцману:
— Заканчивайте без меня. Пойду с юнгой Чачко сменять.
Его непреодолимо тянуло к вешке и створным знакам. Забыть не мог о камне, который не слишком прочно держался в земле.
Глава седьмая.
ПОПРАВКА К ЛОЦИИ
1
Добравшись ползком до протоки, Шубин и Шурка удивились: вешки на месте не было.
— Срезало под корень, товарищ гвардии старший лейтенант, — доложил Чачко. — Тут шхуна проходила, стала поворот делать, а ветер дул ей в левую скулу. Капитан не учел ветерка и подбил вешку. Прямо под винты ее!
— Неаккуратный ты какой, — шутливо упрекнул Шурка. — Тебе шхеры с вешкой сдавали, а ты…
Но, взглянув на гвардии старшего лейтенанта, юнга осекся.
Шубин подобрался, как для прыжка. Глаза, и без того узкие, превратились в щелочки. Таким Шурка видел его во время торпедной атаки, когда, подавшись вперед, он бросал: «Залп!»
Исчезновение вешки было кстати. Оно упрощало дело. Конечно, исчезновение заметят или, быть может, уже заметили. Фашистские гидрографы поспешат установить другую вешку — по створным знакам. Но пока протока пуста и подводные камни не ограждены. Нечто разладилось в створном механизме.
Если вешки нет, рулевые сосредоточат свое внимание на створных знаках — на этих беленьких «зайчиках», которые выглядывают из кустов.
Шубин оглянулся. Что ж, поиграем с «зайчиком»! Заставим его отпрыгнуть подальше от воды. Но сделать это надо умненько, перед самым уходом из шхер.
Он нетерпеливо взглянул на часы, поднял глаза к верхушкам сосен. Начинают раскачиваться. Чуть-чуть. Ветер дует с веста. Это хорошо. Нанесет туман.
Как «специалист по шхерам», Шубин знал местные приметы. Перед штормом видимость улучшается. Сейчас, наоборот, очертания предметов становились неясными, расплывчатыми. Да, похоже — ложится туман.
Но прошло еще около часа, прежде чем по воде поползла белая пелена. Она делалась плотнее, заволакивала подножия скал и деревьев. Казалось, шхеры медленно оседают, опускаются на дно.
Самая подходящая ночь для осуществления задуманного!..
— Юнга! Всю команду — ко мне! Боцману оставаться на катере, стать к пулемету, нести вахту!
— Есть!
Тьма и туман целиком заполнили лес. Спустя несколько минут послышались шорох, шелест, сопение. Строем «кильватера», один за другим, подползали к Шубину его матросы.
— Коротко: задача, — начал Шубин. — Торпед у нас нет. Из пулемета корабль не потопишь. А потопить надо. Но чем топить?
Молчание. Слышно лишь, как устраиваются в траве матросы, теснясь вокруг своего командира.
— Будем, стало быть, хитрить, — продолжал Шубин. — За спиной у меня — задний створный знак! — Он похлопал по камню. — Там, у воды, — передний. Пара «зайчиков» неразлучных… А мы возьмем да и разлучим их!
— Совсем уберем?
— Нет. Немного отодвинем друг от друга. Много нельзя, утром заметят. А посреди протоки — камешки!
— О! И вешек нет?
— Снесло вешку. Этой ночью мы командуем створом. Куда захотим, туда и поворотим.
— А поворотим — на камешки?
— Угадал!
Быстро, не дожидаясь команды, матросы вскочили на ноги. Будто не было бессонной ночи и мучительно долгого, утомительного дня.
Сперва попытались своротить камень с ходу — руками. Навалились, крякнули. Не вышло. Тогда выломали толстые сучья и подвели их под камень.
Он качнулся, заколебался. Степаков поспешно подложил под сучья несколько небольших камней, чтобы приподнять рычаг.
Шубин нетерпеливо отодвинул Дронина и Фаддеичева, протиснулся между ними:
— А ну-ка, дай я!
С новой энергией матросы навалились на камень.
— Дронин, слева заходи! Наддай плечом!
Так повторялось несколько раз. Сучья ломались. Степанов подкладывал под них новые камни, постепенно поднимая опору.
По-бычьи склоненная шея Шубина побагровела, широко расставленные ноги дрожали от напряжения. Камень с белым пятном накренялся все больше. И вот — медленно пополз с пригорка, ломая кусты ежевики и малины, оставляя борозду за собой!
Шубин сбежал вслед за ним. «Зайчик» по-прежнему на виду. Но линия, соединяющая передний и смещенный задний створные знаки, выводит уже не на чистую воду, а на гряду подводных камней, к дьяволу на рога!
Ну что ж! Так тому и быть! Через час или два катер уйдет, ночь в проливе пройдет спокойно, а утром «зайчики» сработают, как «адская машина», пущенная по часовому заводу.
Но получилось иначе.
Не заладилось с моторами. Шубин сидел на корточках возле люка, светя мотористам фонариком. Юнга старательно загораживал свет куском брезента. Хорошо еще, что туман лег плотнее.
Ночь была на исходе.
Шубин думал о разлаженном створе. Первая же баржа, которая пройдет утром мимо острова, выскочит на камни. Сюда спешно пожалуют господа гидрографы для исправления створных знаков, и шубинский катер, если не уйдет до утра, будет, конечно, обнаружен.
Впрочем, Шубин никогда не жалел о сделанном. Это было его жизненное правило.
Решил — как отрезал!
Да и что пользы жалеть? Механизм катастрофы пущен в ход. Его не остановишь, даже если бы и хотел.
Кто-то протяжно зевнул за спиной.
— Что? — спросил Шубин, не оглядываясь. — Кислотность поднимается?
— Терпения нет, товарищ командир! — признался Чачко.
— Ну, терпение… Оно ведь наживное, терпение-то! Помнишь, как маяк топили?
— Маяк? — удивился Шурка.
— Ну да. Ходили в дозоре. Ночь. Нервы, конечно, вибрируют.
— Необстрелянные были, — пояснил Чачко.
— Сорок первый год! Вдруг прямо по курсу — силуэт корабля! Я: «Аппараты — на товсь! Полный вперед!» И сразу же застопорил, потом дал задний ход. Буруны впереди!
— Камни?
— Они самые. Это я маяк атаковал.
Шурка засмеялся.
— Есть, видишь ли, такой маяк в Ирбенском проливе, называется «Колкасрагс». Площадка на низком островке, башня с фонарем, фонарь по военному времени погашен, а внизу каемка пены. Очень схоже с идущим на тебя кораблем. Давно это было. Тогда, правда, были мы с тобой, Чачко, нетерпеливые!
