Читаем без скачивания Под соусом - Ханна Маккоуч

— Ты ведь не против свободного графика?

— Конечно нет.

— Ну и лады.

Этим же вечером звонит шеф-повар из Линкольн-центра и предлагает на следующей неделе обслуживать банкет на 250 персон — 20 долларов в час. Я соглашаюсь.

Снова близится час расплаты, и сумма в 1000 долларов за крошечную квартирку на двоих в Вест-Виллидж представляется мне грабежом, особенно теперь, когда я опрометчиво отрезала себя от постоянного источника дохода. Даже работая полный день, с медицинской страховкой, я едва сводила концы с концами. Став вольным художником, не добываю даже на квартплату и, похоже, до самой смерти не скоплю ни гроша.

Глупо, конечно, но я решаюсь попросить в долг у Джулии. Она согласна одолжить 500 баксов. Возвращать буду с интересом. В буквальном смысле. Планирую ли я когда-нибудь устроиться на работу, интересуется Джулия. Или ей придется содержать меня всю оставшуюся жизнь? И о чем только я думала, когда ввязалась в эту аферу с кулинарией? Неужели не понимала, что стряпней достойных средств не заработаешь?

«А лицедейством?» — вертится у меня на языке. Как будто ей одной позволено мечтать и рисковать. Хотя когда это Джулия рисковала? Да она за всю жизнь ни дня не работала!

Джулия зла и разочарована. Она рекомендует мне, раз уж дела совсем плохи, окрутить какого-нибудь престарелого миллионера. «Тебе это не помогло», — едва не ляпнула я, но, слава богу, удержалась.

А мамочка принялась пополнять список «Почему Лейла — нехороший человек»:

Она чуть со стыда не сгорела, когда меня вышвырнули из интерната за четырехлитровую бутылку «Попова», обнаруженную завернутой в плед под моей кроватью. Она настрадалась от моей связи с женатым человеком. Измучилась за те три года, что я шлялась по Западу. Ей вечно приходится выпутывать меня из бедственных положений, в которые я регулярно вляпываюсь. Я встречаюсь исключительно с никчемными лоботрясами, которые недостойны завязывать мне шнурки.

И это еще не все. Я ленива, стараюсь пройти по жизни, тратя минимум усилий, и поэтому совершенно в этой жизни не разбираюсь. Я эгоистка и неряха. Я не оправдала своего воспитания. Я использую людей, но в то же время слишком щедра и легковерна, из-за чего становлюсь жертвой разных подлецов. По мнению моей матери, я Неудачница — именно так, с большой буквы.

Всю жизнь я слышу подобные монологи и уже готова поверить, что Джулия в чем-то права. Я и сейчас не перебиваю. Она расписывает, какое отвратительное я существо, пока, наконец, не подходит к торжественному финалу, к главному выводу. К какому же?

— Я слишком тебя любила!

Но довольно обо мне. Весной Джулия собирается с Паоло в Аспен, кататься на лыжах. Она бы с радостью пригласила меня, но, разумеется, я буду слишком занята поиском работы.

И все это за 500 долларов? Лучше бы я подцепила пару клиентов у консервного завода. Быстрее, денежнее и, главное, не так унизительно.

— Эй, угадай, кто выиграл зеленую карту в лотерею?

Никогда не видела Густава таким счастливым. Мы сидим в баре «Голубой ленты». Он заказал бутылку французского шампанского «Тэттэнже» и большое блюдо устриц.

— Ты?

— Не я один, еще куча народу.

— Сколько их там раздают?

— Точно не знаю. Порядочно-э. Ты хоть представляешь, что это значит?

— Нет.

— Это значит, что мне не придется возвращаться домой и я никогда больше не увижу этого вонючего ублюдка! Ура! — он чокается со мной и, запрокинув голову, делает два больших глотка.

— Какого вонючего ублюдка? — переспрашиваю я, держа бокал за ножку и неспешно потягивая вино.

— А пошел он. Даже говорить не хочу.

Густав залпом допивает вино. Наливает еще. Щелкает пальцем по краю бокала и поднимает на меня глаза.

— Паршивец, сукин сын-э. Мне от него житья не было. Матери тоже. Я ушел из дома в шестнадцать. Рассказывал?

Мотаю головой:

— Такое бы я не забыла.

Первый раз Густав заговорил о своей австрийской семье.

— Я работал в ресторанчике при дядиной бензоколонке. Там и научился готовить.

— Отец тебя бил?

Густав смотрит на меня и с ожесточением говорит:

— Бил — не то слово. Как это у вас называется?

— Дубасил?

— Что такое «ду-уба-асил?»

— Бить очень сильно.

— Да, вот именно-э. Он сломал об меня палец! — Густав выпрямляет средний палец (я чуть со стула не падаю, а ему хоть бы что) и тычет себе в челюсть. — Правда, он уж совсем старик; надеюсь, скоро сдохнет.

Впервые кто-то при мне признался, что желает смерти родителю. Я облегченно вздыхаю. Исповедь Густава несколько успокаивает меня: не такая уж я уникальная злодейка, как думала.

— С детства мечтал, чтоб он поскорее сдох-э.

— А когда он действительно умрет, ты, возможно, пожалеешь, — задумчиво говорю я. Вспомнила о покойном отце, и сердце екнуло. Сказать по правде, я до сих пор на него в обиде.

— Ну уж нет, — возражает Густав, качая головой и делая еще пару глотков. — Черта с два! Клянусь, я буду самым счастливым человеком на свете!

За стойкой бара — громадный полинезиец с перевязанным локтем. Он не шутит, когда утверждает, что это атрибут профессионала: устрицы парень щелкает, как орехи. Вытаскивает мясо из раковин, раскладывает на блюде со льдом и ставит его перед нами на прилавок, сдвинув в сторону стаканы и бутылки. Мы с Густавом чокаемся раковинами и, громко причмокивая, заглатываем ледяных, солоноватых, скользких моллюсков.

— Круто-э. Знаешь, как растет жемчуг?

— Все начинается с песчинки, да?

— С песчинки, соринки — неважно, главное, что этого мусора там быть не должно. Они затягивают его перламутром, а в итоге получается жемчужина. Вот и я так хочу со своей жизнью. Превратить плохое в хорошее-э… Ах да, — подпрыгивает он, будто только что вспомнил, — у Вестсайдского шоссе сдается закусочная, там объявление висит. Хочу тебе показать.

— Ты собираешься открыть собственный ресторанчик?

— Ага. «У Густава».

— Ты хотел сказать — «У Лейлы»?

— Может, все-таки просто — «У Густава»?

— «У Лейлы» лучше. Слушай, ты это серьезно, Густав? Вправду возьмешь меня к себе?

— Серьезно, как инфаркт-э.

— Ты вроде не хотел быть шеф-поваром.

— Я не хочу быть шеф-поваром в чужом ресторане, а в собственном — другое дело.

— А где деньги найдешь?

— Спонсоры нужны, это точно. Первым делом позвоню дяде. Надеюсь, и Оскар поможет. А ты что скажешь? Как по-твоему, твоя мать заинтересуется?

— Сомневаюсь.

— Деньжата-то у нее водятся, верно?

— Верно, только она не любит делиться.

— А что, если… как там ее?

— Джулия.

— Что, если назвать ресторан «У Джулии»?

— Может, на это она и клюнет.

К концу вечера мы с Густавом договорились сходить туда на следующий день. Как всегда, счет оплатил он.

Густав провожает меня до велосипеда, на прощание целует в щеку и неожиданно сообщает:

— А я к Жемчужине.

Ничего себе — на часах двенадцатый час.

— К какой Жемчужине?

— Помнишь, та красотка из «Тайского дворца»?

— Так у вас, ребятки, сладилось?

— Я не говорил-э?

— Наверно, забыл. Поверить не могу, что она запала на такого кобеля, как ты.

Густав с оскорбленным видом хватается за сердце:

— Кто кобель? Я?

В моей шутке только доля шутки. Не нравится мне, когда мои друзья заводят себе девушек. В глубине души хотелось бы верить, что все они ждут не дождутся того дня, когда я снизойду до того, чтобы лечь с ними в постель.

— Приятного вечера, — вздыхаю я.

— О, приятный вечер обеспечен, — подмигивает он. — Она танцовщица. Я говорил? Такая гибкая.

— Это здорово.

Я вспоминаю Жемчужину: точеная, спортивная, длинные шелковистые черные волосы — действительно красотка. Представляю ее в постели с Густавом, и мне вдруг становится очень грустно. Не потому, что я хочу быть на ее месте, а потому, что мне трудно радоваться чьей-то счастливой любви, когда у самой все так ужасно.

Стараюсь не гадать, звонил ли Фрэнк, но не могу. Я ведь и поужинать с Густавом согласилась главным образом для того, чтобы убраться из квартиры, где наверняка не отходила бы от телефона в ожидании звонка. Прошло два дня, а Фрэнк все еще не объявлялся, хотя должен бы, после той ночи.

Вернувшись домой, обнаруживаю Джейми восседающей на матрасе бок о бок с парнем, весьма привлекательным и по виду — богатым, в отутюженном белом хлопковом пиджаке и свободных брюках. Мне он незнаком. Джейми нарядилась в обтягивающее платьице, у кофейного столика валяются черно-желтые, в цвет, «лодочки» из крокодиловой кожи от Гуччи.

Оказывается, можно чувствовать себя оборванкой и в собственном доме.

На столике — недопитые бокалы с шампанским и большое серебряное ведро со льдом, в котором лежит запотевшая бутылка «Кристалла». На заднем плане Ван Моррисон тихо поет: «И это ошеломило меня». Джейми улыбается так, как будто безумно рада меня видеть.