Читаем без скачивания Завтра утром, за чаем - Сергей Вольф

Мы подошли к ним вплотную, папа, громко загрохотав (я даже вздрогнул), поставил на пол нашу громадину коробку с кастрюлями и сказал каким-то особенным голосом, но на этот раз не коряво, а, наоборот, очень витиевато и… вроде бы изящно:

– От всей души моя супруга, к сожалению, захворавшая и не имеющая удовольствия сделать это лично, и я поздравляем вас в счастливейший день вашей жизни – в день бракосочетания и свадьбы!

После он наклонился и поцеловал руку невесты, а потом зачем-то положил на Юрино плечо свою; я стоял, опустив глаза, и молчал; вдруг меня пронзила мысль, что невесте-то известно, наверное, что я не просто мальчик Митя, а Юрино начальство, – я быстро протянул ей руку и сказал:

– Рыжкин… Митя… поздравляю… И тут же услышал ее смех и голос:

– Валерия, Лера! А что же ты не целуешь мне руку? А? Ну-ка, быстренько!

Я вмиг покраснел, неуклюже наклонился и как-то неловко клюнул ее в ладошку, сердце у меня колотилось бешено.

– Это… подарок, – неожиданно для себя сказал я. – Кастрюльки… сковородки… И еще – редкая вещь…

– Дорогие мои! – невеста ахнула, и белая воздушная ткань взвилась и на секунду зависла над ее головой, как светлое облачко. – Боже мой, какие вы умницы! Юрик! Смотри! Смотри, что нам подарили! По-настоящему дельный подарок! Смотри, милый!

Юра, красный не меньше моего, хлопал глазами, и его покачивало.

– Прошу вас, эти прелести – сюда. – И она показала рукой на комнату для подарков. – И пожалуйста – в зал. Спасибо вам огромное! Другие бы не догадались, а вы удивительные молодцы!

Мы с папой прошли в комнату для подарков. Там уже стояло много разного-всего. Детская коляска (коляска-то зачем?!), очень пристойный новюсенький футбольный мяч, довольно дорогой двухместный летательный аппаратик «Прогулка» и несколько микрохолодильников: забавная такая штучка размером с чайник – интегральная система -, блок питания и ручка регулятора объемного минусового поля (хочешь – зона кубометр, хочешь – больше, хочешь – меньше, в зависимости от количества продуктов, – нечто вроде микромодели «Тропиков» наоборот). Остальное – не помню.

Когда мы с папой, пристроив в углу оба наших чуда (с записочкой: «От семьи Рыжкиных»), снова вышли в зал встречи гостей, перед женихом с невестой стояли Ра-фа и какая-то кудлатенькая тетенька, жена, наверное… Рафа, судя по отдельным словам и длиннющим паузам, держал речь, и мы с папой тихонечко, бочком, чтобы не мешать ему даже шорохом, прошли в зал для гостей.

Мы долго молча сидели у стены в креслах, иногда махали кому-нибудь рукой, кивали, кланялись, вставали и здоровались; наконец в зал ввалился оркестр (незнакомые какие-то ребята лет по семнадцати с классной исландской аппаратурой и совсем крошечной певицей), и публика в зале оживилась.

Администратор Пнев катался по всему залу, как маленький возбужденный шарик, потому что, видимо, гости уже все собрались и пора было начинать. В портативный мегафон с телеэкранчиком он то отдавал последние распоряжения на кухню, то командовал оркестром и официантами. Неожиданно огромная пластиковая стена, разделяющая наш и банкетный залы, стала светлеть, светлеть… (Я поглядел на папу: когда-то он работал на «Пластике» – в отделе, где как раз и корпели над пластмассой, способной менять коэффициент прозрачности; папа грустно как-то улыбнулся.) Наконец эта стена сделалась совершенно прозрачной, и все увидели большой в форме буквы «П» белый, роскошно обставленный стол. Публика в зале оживилась, задвигалась (весело захохотал вдалеке Рафа), народу набралось довольно много, человек, я думаю, шестьдесят, почти половина – девушки, в основном, довольно симпатичные, но, мысленно закрывая глаза и вспоминая Валерию, я решил, что она здесь самая красивая, даже просто красивая, очень – ну, насколько я в этом разбираюсь. Внезапно свет в нашем зале погас, и вступил оркестр – заиграл что-то медленное, тягучее, едва уловимое, а по экрану за оркестром поплыли мягкие волны цветомузыки.

Кто-то сказал рядом, в полумраке:

– Они не прилетят.

– Кто «они»?

– Второй басист и вибрафонист тоже. На Селене сезон бурь начался преждевременно.

– А-а-а…

– Прошу вас – наши самые почетные гости!

Папа взял меня за руку.

– Что? – спросил я. Я не понял.

– Идем, – сказал папа.

Я поднял голову и увидел в полумраке перед нами администратора Пнева, белым платком он вытирал свою толстенькую шею…

– Позвольте проводить вас первыми, наши самые почетные гости, – почему-то повторил он, как мне показалось, довольно назойливо.

Мы с папой встали и потащились за ним к широкому, почти в полстены, раскрывшемуся перед нами проходу в банкетный зал.

Наверное, потому что зал этот был очень высокий, с бледно-голубыми воздушными стенами и абсолютно пустой (кроме нас троих, ни одного человека), он выглядел невероятно просторным; из-за этого и из-за огромного, роскошно обставленного безлюдного стола я немного растерялся, опешил.

Шея-Пнев вел нас вдоль длинной части «пе»-стола, и где-то почти в конце нашего пути у меня, как назло, развязался шнурок на ботинке; главное, он, гад, так хитро развязался, что умудрился завязаться на узел, и не у самого ботинка (черт с ним, сделал бантик – и все о'кей!), а несколько выше: и ботинок плохо держится, хлябает, и завязать невозможно – не развязать. Я нагнулся развязывать узел, отстал от Шеи-Пнева и папы и услышал (почему-то во время всего этого разговора их голоса звучали до рези в ушах громко), как Шея (они как раз остановились у поперечной, короткой части стола) сказал, обращаясь к папе:

– По желанию устроителей свадьбы это место слева от невесты предназначается для самого почетного гостя, а в данном случае и непосредственного начальника жениха, то есть для вас, уважаемый Дмитрий Владимирович! Вот ваша карточка, вот ваш прибор, прошу!

Я так и стоял, согнувшись, будто всего меня (кроме сердца и башки) заморозили, сделали укол на всю жизнь, чтобы я все слышал, мучился, но не мог ни пошевельнуться, ни открыть рот – просто скелет, модель молеку-лы-Рыжкина с сердцем наизнанку.

Было очень тихо.

После папа заговорил, и я никогда, никогда, никогда в жизнине слышал, чтобы он говорил таким голосом:

– Это место предназначается не мне, а моему сыну, вот этому мальчику…

– Но…

– …так как он и является непосредственным начальником жениха и, видимо, самым почетным гостем на свадьбе.

Неожиданно и резко я разогнулся и снова замер, глядя прямо на них и слушая, как в полной тишине негромко и очень вежливо смеется Шея-Пнев.

– Быть этого не может! Право же, это очаровательная шутка…

– И тем не менее, – повторил папа, – это так. Вы верно прочли карточку: «Дмитрий Владимирович Рыжкин», а его и зовут Митя…

– О боже мой! Неужели не шутка?! Впрочем, извините, постойте, о, извините за любопытство! Я же читал в газете, читал! «Сын – главный, отец – под его руководством?» Но это же поразительно! Поразительно!

Я и папа стояли прямо – два железных прута; папино лицо… не знаю, как сказать… было… пустое, да-да, пустое, именно (на Шею я не смотрел).

– Я еще раз… еще раз приношу свои извинения! Поймите меня – эту ошибку было совершить так легко: случай, я бы сказал, сверхособый. Даже мой диплом с отличием спецвуза обслуживающего персонала общественного питания и развлечений не помог. Право же, я виноват, не знаю, как и извиняться… Но гости ждут, займем свои места, прошу вас, Дмитрий Владимирович.

И он поклонился мне.

Я сел на стул; какя дошел до него (быстро, медленно?), не помню.

Я смотрел прямо перед собой и только невольно, боковым зрением, видел, как Шея ведет папу обратно, вдоль левой части «пе»-стола, ведет дальше, дальше, все время вежливо забегая вперед… Наконец он нашел папину карточку, поклонился, указывая папино место, и полетел в зал за другими гостями.

«Чучундра умер, – подумал я. – Чучундра умер.»

Не знаю, как объяснить, но те десять секунд, пока не вернулся Шея-Пнев с очередными гостями, были одними из самых страшных в моей жизни: пустой, огромный, как плавательный бассейн, голубой зал, полная (хотя рядом играл оркестр) тишина, длинный, белый, сверкающий стол, и два человека за столом – я и папа, далеко друг от друга.

Шея ввел в зал маленькую веселую компанию (сразу человек пять) и очень ловко, заставляя их искать не только свою карточку (все это я видел не пристально, как бы через кисею), но и карточку другого, быстро рассадил всех по своим местам.

Когда он снова покатился за новой порцией гостей, те уже встретили его на границе двух залов сами, а за ними повалили и остальные – темп, что ли, был неверный: всем надоело ждать.

Ненадолго я вообще перестал видеть происходящее в зале. «Как это за ним следить? Что имела в виду мама?» – думал я, чувствуя щекой тот маленький вихрь, который налетел на меня, когда мы стояли с ней на лестнице и я уже собирался сбежать вниз. «Умер Чучундра», – думал я и вдруг очнулся от полной тишины – все уже сидели на своих местах: справа от меня – Лера, слева – какая-то тетка; стоял (в дальней от меня части стола) только Шея-Пнев.