— Мне приятна встреча с вами, господин Гопкинс, — произнес Егор Иванович, пожимая руку Гопкинса.
— Последний раз мы виделись год назад, не так ли? — спросил Гопкинс улыбаясь, при этом его круглые глаза, как заметил Егор Иванович, не восприняли улыбки. — Ровно год… Кажется, не все проблемы решены, а эта весна легче той, — он вновь улыбнулся, и вновь Егор Иванович приметил некую двойственность в его лице: как ни щедра была улыбка, глаза в ней не участвовали. — Не правда ли?..
— Признаться, в ту весну я не думал, что мистер… «Нет» так могуществен, — заметил Бардин — он обратился к этому символическому мистеру «Нет», намереваясь без излишних проволочек заговорить о самом существенном.
— Мистер «Нет»? — переспросил Гопкинс. — Это кто же? Не мистер ли Черчилль?..
Литвинов засмеялся, не скрывая хорошего настроения.
— Не столько Черчилль, сколько неким образом лицо собирательное… — заметил он, все еще смеясь.
— Но у этого, как вы говорите, лица собирательного может быть имя? — спросил Гопкинс.
— Да, конечно, — согласился Бардин, пока еще не зная, какой оборот примет дальше этот разговор.
— Например, Черчилль? — повторил американец.
Литвинов обратил смеющиеся глаза на Гопкинса:
— Можно подумать, что вы заинтересованы получить именно этот ответ, господин Гопкинс.
Гопкинс поставил на стол стакан с соком, как показалось Егору Ивановичу, так и не пригубив его, и посмотрел в глубину холла: двери кинозала распахнулись.
— У каждого явления есть свое имя, и разговор выигрывает, если это имя будет названо.
— Да, пожалуй, — согласился Литвинов и, сказав, что по долгу хозяина будет ждать Гопкинса и Бардина в зале, удалился.
Бардин подумал, что пришла его минута.
— Иногда назвать имя — еще не все назвать, господин Гопкинс.
— Чувствую, что этот разговор нам сегодня не закончить, а жаль, — заметил американец.
— Но кто нам мешает сделать это? — спросил Егор Иванович.
— Мешает? Да в этом ли дело? Кто нам поможет — вот вопрос, господин Бардин! — Гопкинс медленно пошел через холл, увлекая за собой Егора Ивановича. Походка его была нетвердой, Бардину даже показалось, что он, точно колеблемый ветром, чуть-чуть покачивался. — Хэлло, Эдди! — Гопкинс поднял худую руку. — Да ты что, дружище, не хочешь узнавать меня на людях?
Человек, которого окликнул Гопкинс, достал платок и вытер им потное лицо и влажные волосы.
— Прости, Гарри, такая жара, мой «мотор» забарахлил окончательно…
— Тогда зачем же ты пришел, Эдди? Кто тебя неволил?
— Как-то неудобно, понимаешь… Говорят, эти русские обидчивы, как дети. — Он перевел испуганный взгляд на Бардина: — Простите, вы не русский? О матерь божья!..
Тех десяти шагов, которые оставалось пройти до кинозала, было достаточно, чтобы место и время встречи Гопкинса и Бардина было уточнено. Условились, что они встретятся послезавтра в загородном доме Эдди Бухмана.
29
Но прежде, чем они встретились, в посольстве объявился Мирон и просил передать брату, что ждет его вечером. Бардин поехал, взяв с собой Августу Николаевну, которая была немало заинтригована встречей с младшим Бардиным.
— Он хотя бы похож на вас? — спросила Августа Николаевна, когда машина въехала в затененную душной листвой акаций улочку, в конце которой обитал младший Бардин.
— Почему… «хотя бы»? — улыбнулся Бардин.
— Но это-то… достоинство должно быть у него, — возразила Кузнецова, не смущаясь.
— Ну… ежели это достоинство, тогда похож.
Бардин определенно поставил перед Мироном нелегкую задачу, приехав с Августой Николаевной. Чего ради он это сделал и кто такая Августа? А пока суд да дело, Мирон помог снять Августе Николаевне ее шелковый плащик, помог еще и потому, что так удобней было рассмотреть ее, но догадливая Августа лишила его этой возможности, отступив в тень. И все время, пока они шли по длинной галерее, вдыхая запах красного перца, крупные грозди которого были развешаны повсюду, Августа Николаевна чувствовала на себе этот взгляд, жестоко упрямый и чуть-чуть угрюмый, — что-то было в этом взгляде холостяцкое, бобылье.
— Вот она, моя келья! — сказал Мирон, когда они поднялись на второй этаж.
— Первый раз вижу, чтобы в келье была такая постель! — воскликнула Августа Николаевна, обратив взгляд на кровать Мирона, необычно высокую от перин, положенных одна на другую.
— Одно утонение, что кровать… — захохотал Мирон — ему было приятно замечание Кузнецовой.
— Одно ли? — усомнилась Августа Николаевна не без лукавства — ей определенно хотелось продлить этот разговор.
— Клянусь, Августа Николаевна, — произнес Мирон и вновь взглянул на Кузнецову, теперь уже в открытую; в ней не было жеманства, и это ему нравилось.
А Егор не сводил с брата глаз и пытался понять то неуловимое, что свершилось с ним в этот год. Горячее здешнее солнце точно иссушило Мирона, грудь заметно впала, плечи стали уже, лицо — смугло-серым, а губы — как у тетки суздальской… Губы жили сами по себе, они были чутки, эти губы, и уж как выразительны! В них были и гнев, и лукавство, и неприязнь, и сострадание, и вызов, и осуждение, и торжество откровенное… Ах, как были восприимчивы эти губы к тому, что в это время творилось в человеке. Чудо: где среброглавый Суздаль и где она, благочестивая Ефросинья, а взглянул Егор Иванович на брата — и будто единым духом преодолела Ефросинья тридевять земель и встала рядом: вот она, храбрая заступница русского бога.
— Как ты, Мирон?.. Воюешь? — Егор облюбовал кресло у дальнего окна. — Небось каждый аэроплан, добытый для войска российского, обходится и нынче в пуд крови? Гляжу на тебя: отощал, брате, на американских харчах…
— Отощаешь! — усмехнулся Мирон. — Есть у них в этой ленд-лизовой канцелярии Бобби Пайп — зимой снега не выпросить! Даже чудно, что есть такие американцы…
— Погоди, погоди… — возразил Егор. — А разве в этой канцелярии не Бухман?
— Ты знаешь Бухмана? — Мирона даже подбросило на его плетеном стуле.
— Знаю, конечно.
— Через… Гопкинса?
— Если хочешь, через Гопкинса.
— Имей в виду: это не одно и то же!
— В каком смысле, Мирон? Это тот же Пайп?
Мирон оглянулся на Августу Николаевну, точно спрашивая ее и себя: «Да интересно ли ей все это?»
— Понимаешь, я не могу поверить человеку, который изменил своему призванию.
— Рожден быть Эдисоном, а стал клерком в адвокатской конторе?
— Рожден быть авиаконструктором, а стал Эдди Бухманом…
— И при этом без угрызений совести, так? — спросил Егор Иванович.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
