провалив замечательную сцену, которую прекрасно играли на репетициях.
По главному предмету — кинорежиссуре — Вася тоже учился далеко не блестяще. Первые работы, которые мы должны были приготовить, были литературные. Сначала надо было выбрать какое-то учреждение и написать о нем документальный очерк. А потом на основе собранного материала сочинить сюжетную новеллу. Среди учреждений, выбранных студентами, находились вокзал, морг, пожарная команда, скорая помощь и т. д. Вася выбрал психбольницу для алкоголиков. Его документальные заметки об алкоголиках были полны юмора, и мы, однокурсники, дружно ржали, когда он читал на занятиях опус вслух. Козинцев разругал Васину работу и обвинил его в легкомыслии. Когда Вася сочинил рассказ, то он тоже был очень смешной. Но Григорий Михайлович, сам будучи человеком необычайного остроумия, почему-то отверг и эту Васину попытку работать в области юмора. Думаю, из Катаняна мог бы получиться непревзойденный комедиограф, но после козинцевского двойного отпора Вася перестал сочинять что-либо веселое, а стал как все. Только скучнее, ибо вынужден был наступить на горло собственной песне.
Самое поразительное, что, в силу то ли лености, то ли беспечности, Вася никогда не был в этой пресловутой психбольнице для алкоголиков. Он с моцартовской щедростью все сочинил. Документальный очерк с замечательными подробностями он выдумал от начала до конца. Никто, и Козинцев тоже, не заподозрил, что мы имеем дело с талантливой фантазией, а вовсе не с копией действительности.
На втором курсе мы, как режиссеры, ставили отрывки из классики. Васисуалий выбрал сцену свидания в тюрьме Катюши Масловой и князя Нехлюдова из «Воскресения» Л.Н. Толстого. Это был конец сорок пятого года, и во ВГИКе, незадолго до этого вернувшемся из эвакуации, катастрофически не хватало мебели. И постановщик, сумев раздобыть только один стул и один стол для своей декорации, посадил Катюшу на стол, а Нехлюдова, которого изображал Виллен Азаров, на стул. Всем курсом мы посмотрели отрывок Катаняна.
— Ну, во-первых, — сказал мастер и показал на Азарова, — князь находится в сильно младенческом состоянии. Его надо немедленно рассчитать. А во-вторых, Катанян, почему вы посадили Маслову на стол?
Вместо того чтобы честно признаться, что он не смог достать нужную для сцены мебель, режиссер Вася решил запудрить мозги мастеру:
— Я хотел показать, что Катюша морально выше Нехлюдова.
Козинцев парировал немедленно:
— Тогда водрузили бы ее на шкаф!
И он показал на пустой книжный шкаф, который почему-то стоял в аудитории…
В конце сороковых годов наша кинематография выпускала 6–8 фильмов в год. И перспективы для самостоятельной работы у нас не было никакой. Козинцев стал уговаривать нас перейти на отделение документального или научно-популярного кино:
— Лучше самостоятельно работать и делать фильмы из жизни ткачих или насекомых, чем бегать за бутербродами для постановщика в художественном кино.
Логика, за которой стояла суровая жизненная реальность, в его словах, конечно, была. И студенты, составлявшие второй эшелон курса, дав слабину и отказавшись от честолюбивых надежд, поддались уговорам мастера. Среди тех, кто перешел к нашему педагогу по документальному кино Арше Ованесовой, прекрасному режиссеру хроники, оказались я, Зоя Фомина, Лия Дербышева и Василий Катанян.
Итак, мы стали режиссерами-документалистами.
Мы пришли в кинохронику в 1950 году. Это был период, когда вся страна одевалась по желанию безумного генералиссимуса в форменную одежду. Вслед за армией, работниками КГБ и МВД мундиры начали носить железнодорожники, дипломаты, юристы, горняки… Казалось, что в скором времени в униформе будут щеголять писатели и артисты. Старый, выживший из ума тиран сочинял трактаты о языкознании и устраивал показательные судилища внутри страны и в так называемых социалистических странах, уничтожая свободолюбивых, влиятельных конкурентов. В концлагерях томились и погибали миллионы невинных — кто за политический анекдот, кто за то, что попал во время войны в плен, кто по доносу, кто по навету. А по радио неслось на всю страну: «Живем мы весело сегодня, а завтра будем веселей…»
В 1954 году мне и Васе предложили сделать фильм об острове Сахалин.
Команда, которую мы с Васей собрали, отправляясь на далекий остров, была молодежной и оказалась очень дружной. Участники этой экспедиции вспоминали съемки на Сахалине все последующие годы как праздник. Розыгрыши, шутки, вечеринки, романы, атмосфера братства и взаимовыручки — так мы работали на Сахалине.
Каждодневная работа над периодикой — киножурналами и выпусками новостей — после возвращения с Дальнего Востока невольно толкала к стереотипности мышления. Готовые рецепты, годящиеся на все случаи жизни, стали часто подменять творческие поиски.
И я ушел в художественное кино.
Вася не хотел переходить на «Мосфильм». Но он сумел найти свою, особую нишу в насквозь политизированном документальном кинематографе. Он добился, но не сразу и с большими трудностями, права делать биографические ленты о людях искусства. Ему повезло — в своем творчестве он ушел от высокопарной патриотической трескотни и погрузился в творческие миры Аркадия Райкина и Поля Робсона, Майи Плисецкой и Людмилы Зыкиной, Сергея Эйзенштейна и Всеволода Вишневского, Родиона Щедрина и Тамары Ханум. Конечно, ему не удалось совсем избежать идеологического «нужника», и, делая очередную заказную вампуку, он очень страдал и проклинал свою профессию…
Долгие годы из-за какого-то навета Вася был невыездным, его без объяснения причин не выпускали за границу. Я, будучи уже довольно популярным субъектом, добился аудиенции у начальника ОВИРа, и Васе наконец разрешили ездить за рубежи нашей страны, откуда он каждый раз дисциплинированно возвращался. Вообще, я не знаю другого такого законопослушного человека, как Вася. При этом он, конечно, ненавидел советский строй, но никогда не боролся с ним, он боялся. Страх сидел в нем, как почти в каждом из нас, но в Васе его, пожалуй, сконцентрировалось больше. Его политическую позицию я бы охарактеризовал так: тайный пассивный антисоветчик… Однако вернемся лучше к историям, которыми так богата жизнь моего товарища.
Хотелось бы поведать о Василии Катаняне как о защитнике Родины… Первое сентября 1944 года, наш первый учебный день во ВГИКе. Весь курс — а нас было тогда около 20 студентов — явился на первый день занятий по возможности нарядно одетым. Себя помню в первом в моей жизни костюме, справленном мне к началу учебы мамой и отчимом с большим материальным напрягом. 9 часов утра. Первый предмет «военное дело». Юношей отделили от девушек, и военрук повел парней на стадион, кажется «Буревестник», что находился сзади ВГИКа в нескольких минутах ходьбы. Моросил дождь. Военрук вывел нас на беговую дорожку стадиона и скомандовал: «Ложись!» Однако никто не лег. Тогда последовали отборные выражения, перемешанные с угрозами выгона из института. И мы все покорно плюхнулись в своих лучших одеяниях на грязную беговую
