Жюль Верн замолчал. Затем продолжил:
— Я поставил своей задачей описать в «Необыкновенных путешествиях» весь земной шар. Следуя из страны в страну по заранее установленному плану, я стараюсь не возвращаться без крайней необходимости в те места, где уже побывали мои герои. Мне предстоит еще описать довольно много стран, чтобы полностью расцветить узор. Но это сущие пустяки по сравнению с тем, что уже сделано. Быть может, я еще закончу мою сотую книгу! Закончу обязательно, если проживу еще пять или шесть лет…
— И вы знаете, чему будет посвящена ваша сотая книга?
— Да, я часто думаю об этом. Я хочу в своей последней книге дать в виде связного обзора полный свод моих описаний земного шара и небесных пространств и, кроме того, напомнить о всех маршрутах, которые были совершены моими героями… Но независимо от того, успею я выполнить этот замысел или нет, могу вам сказать, что у меня накопилось в запасе несколько готовых книг, которые будут изданы уже после моей смерти…
Жюль Верн угасал в своем кабинете, у стола, заваленного законченными и неопубликованными рукописями.
Он умер на семьдесят восьмом году, 24 марта 1905 года, в восемь часов утра.
Писатель оставил десять неопубликованных книг. Его прах давно уже тлел в могиле, но до конца 1910 года каждое полугодие, как это делалось на протяжении сорока двух лет, он продолжал дарить читателям новый том «Необыкновенных путешествий».
Н. Коротеев, М. Спектор
В ЛОГОВЕ МАХНО
(Главы из повести)
Поезд двигался медленно, однако вагон сильно мотало на расхлябанном пути.
Матвей Бойченко притулился на узкой лавчонке в углу за дверью. Он считал, что устроился с комфортом. Ведь даже проход забит битком. Пассажиры теснились на лавках, мешках, котомках, а то и просто на полу. Над их головами, свешиваясь со вторых и третьих полок, шевелились и дергались ноги, обутые в лапти, опорки, сапоги, солдатские ботинки. Одежда на людях была заношена и грязна от бесконечного лазания под вагонами на станциях, пропитана угольной копотью тамбуров, подножек и крыш, пылью привокзальных площадей, на которых им приходилось ночевать.
Едва весной 1919 года началось изгнание всех иностранных оккупантов с Украины, из России на юг хлынул поток беженцев, возвращавшихся в родные места. С ними в славящуюся обилием Таврию сейчас же ринулись жадные спекулянты и мешочники, охочие до легкой поживы, воры, беспризорники. Навстречу двигался такой же поток с Украины в Россию. И оба эти потока сталкивались на каждой станции и полустанке.
Если бы не сцепщик, не вырваться Матвею так скоро из родного города. Дядька в промасленной форменной куртке долго присматривался к Матвею, по-юношески пухлогубому, большеглазому, чубатому. Потом он на всякий случай справился, куда хлопцу нужно ехать, и скомандовал: «Пошли!»
Обрадованный Матвей хотел отдать доброму дядьке целую пачку махорки. Ее ничего не стоило выменять на буханку хлеба со шматком сала в придачу. Очень уж срочно Бойченко нужно было добраться до Знаменки, чтобы попасть в Елисаветград.[45] Но сцепщик отсыпал лишь горсть. И теперь Матвей подумал, что его чудесная, с комфортом, посадка в поезд осуществилась, наверное, не без помощи председателя губчека Абашидзе. Того самого Абашидзе, по особому заданию которого Бойченко и отправился в Елисаветград.
За матовыми от пыли и гари окнами вагона сиял солнечный день. Яркая зелень ясеней, вязов и кленов то подступала к самому железнодорожному полотну, то отбегала, уступая место пестроте полян. Цветы покачивались под ветром, словно прощались.
На боковой лавке, как раз против Матвея, сидя подремывал, зябко кутаясь в шинель, солдат с изможденным лицом. Время от времени он принимался по-стариковски перхать, иногда закашливался, открывал глаза и ловил ртом воздух. А глаза у него были молодые.
Наискось от Бойченко на краю скамьи разместилась разбитная женщина в цветастом платке. Она визгливым голосом рассказывала соседкам историю своей жизни.
— Этот австрияк чи немец мне и говорит: «Ауфвидерзеен… Их фаре нах хаус. Революция им Дойчлянд».
— Ишь как насобачилась по-ихнему! — осуждающе протянул густой бас с верхней полки.
— Насобачишься! Сам небось бежал от германца. А мне куда от хозяйства? Куда от пятерых мал мала меньше! Мой тоже все воюет. Ушел, родимый, да так и пропал! — слезливо запричитала женщина.
Соседки, задрав головы и для пущей убедительности упершись кулаками в бока, накинулись на басовитого мужчину. Тот даже ноги на полку подобрал.
— Ну-ну! Вы чего, бабы… Вы того, полегче…
Разбитная женщина вмиг успокоилась.
Вагон сильно дернуло. Поезд замедлил ход и вскоре остановился. Матвей обеспокоенно выглянул в окно. Состав замер посреди поля. Вдоль вагонов, придерживая сабли, пробежали военные с красными бантами на груди. Солдат, сосед Матвея, глянул через его плечо. Потом достал из-за пазухи какой-то предмет, завернутый в тряпицу, и засунул его меж узлов глубоко под лавку.
— Попали в переделку… — процедил солдат.
— Какая переделка? Это же наши, — сказал Матвей.
— Наши… Похоже, что григорьевцы бунтуют…
— Григорьевцы? — переспросил Матвей. Он отлично помнил, что конница Григорьева вместе с частями Красной Армии освобождала Николаев от войск оккупантов. Правда, и тогда григорьевцы пытались было учинить грабеж на рынке. Однако налет на поезд…
Состав тронулся и стал быстро набирать ход. Вагон снова замотало.
— Все предусмотрели, гады!.. — опять процедил солдат.
— Что? — переспросил Матвей.
— Заставили машиниста гнать поезд, чтоб пассажиры не разбежались…
Из тамбура донесся резко оборвавшийся крик. Хлопнул выстрел. Говор в вагоне смолк. Люди заерзали, стали хвататься за свои мешки.
— Скинули… И пулю вслед, — понесся шепоток.
— Освободить проход! — зычно гаркнул чей-то голос — Быстро!
Как стиснулись пассажиры, Матвей не понял, но проход оказался свободным. Из-за двери, прикрывавшей Матвея, появился верзила в кубанке. В руке у него был револьвер, на боку — шашка. Китель перетягивала новехонькая портупея, а на груди топорщился кумачовый бант.
Верзила проговорил негромко и внятно:
— Оружие есть? Сдать!
В купе молчали.
— Проверим… Деньги, ценные вещи? Сдать! — И, не дождавшись ответа, верзила бросил через плечо: — Взять!
Из-за спины верзилы вынырнул коренастый бандит, ухватился за туго набитый мешок, который держала женщина, рассказывавшая свою жизненную историю. Она сопротивлялась молча, оттолкнула коренастого бандита, закричала:
