о наших суевериях, — уклонился от ответа иман. — Однако впредь поступим так. Когда мы с тобой одни, ты всегда будешь ее снимать.
Арлинг так и не узнал причины столь странного решения мистика, однако оно было ему приятно. Небольшая полоска на глазах давно стала клеткой, от которой он мечтал избавиться.
А изменения продолжались.
С тех пор как Арлинг стал носить воду для кухни и заниматься с иманом, Финеас с другими учениками перестали его игнорировать, хотя по-прежнему держались отчужденно. Но теперь он мог подойти и сесть рядом, когда они играли вечером в карты, и никто не вставал и не уходил, как это случалось раньше. А когда однажды за обедом Сахар обратился к нему с просьбой передать лепешку, Арлинг едва не почувствовал себя победителем.
Регарди не знал, было ли ученикам известно о том, что он хотел стать пятым — по крайней мере, его об этом не спрашивали. Сам же он, разумеется, молчал. Как бы там ни было, но никто из Избранных соперничать с ним не собирался. Даже наоборот, они общались с ним куда охотнее остальных. И хотя их общение, за исключением Беркута, сводилось к бытовым вопросам, Арлинг понимал: его еще не приняли, но уже и не гнали.
Однако самым заметным из всех изменений было то, которое произошло с ним самим. Регарди запретил себе думать о чем-либо кроме одного — Испытания Смерти. Разногласия с Джайпом, незнакомая пища, которая просилась обратно, странные задания имана, настороженное отношение учеников — все это не имело значения. У него была лишь одна дорога. На ней пока еще было темно, но он уже слышал, как где-то вдали пела Магда.
Арлинг никогда в жизни не учился так прилежно. Сколько он себя помнил, учеба всегда была чем-то навязанным извне, абсолютно ненужным и отнимающим время занятием. В Согдарии он посещал школу только для того, чтобы получить деньги от отца за примерное поведение, видимость которого он научился создавать куда лучше, чем писать сочинения по военной географии.
Иногда ему казалось, что это другой Арлинг Регарди просыпался затемно, чтобы успеть принести воду Джайпу, наспех позавтракать и скорее начать урок в кабинете имана, который продолжится в саду или на Огненном Круге, или на крыше Смотровой Башни. Но все было взаправду, по-настоящему.
В последнее время мистик почти никуда не уезжал, а если и отлучался, то всегда оставлял ему столько заданий, что Арлинг едва успевал с ними справиться. Он научился почти безошибочно угадывать материал бус, которые по-прежнему мастерил для него кучеяр. Дыхание Фина тоже перестало быть загадкой. Секрет оказался в том, что лучший ученик школы почти не дышал — он делал один вдох, когда Регарди делал целых двадцать. Иман объяснил это особым строением его тела, но Арлинг решил, что наставник чего-то недоговаривал. Фин ему нравился, и он собирался разузнать о нем больше, когда у него появится свободное время.
Но его-то как раз и не было. Когда иман сказал, что им нужно торопиться, потому что заканчивалась осень, Арлинг сильно удивился. Значит, в Сикелии тоже менялись времена года, хотя ему казалось, что в этой стране навсегда поселилось жаркое лето.
— К счастью, оно у нас короткое, — заметил мистик, когда однажды после ужина они разговорились на эту тему.
Стоял тихий безветренный вечер — дневная жара уже спала, а ночной холод еще не появился. Ученики должны были вернуться поздно, потому что в тот день иман отправил их в деревню дружественных керхов практиковать язык кочевников, и в школе царили редкие тишина и спокойствие.
— Когда я только приехал в Балидет, стояла такая жара, что можно было печь лепешки на мостовой, — вспоминал кучеяр, прихлебывая пряный чай. — Воздух обжигал глотку, жизни почти не было, все прятались по подвалам. Слава Нехебкаю, такое лето бывает не часто. Осенью тоже жарко, но к этому времени из дельты Мианэ обычно приходят ветра, а вместе с ними прохлада. По ночам даже заморозки случаются. Затем наступает зима, и с востока появляются самумы. Это плохое время. Днем спасаешься от жары, ночью от холода и круглые сутки — от ветров, которые дуют, не переставая. Стоит засуха, посевы вянут, караваны задерживаются. А вот весну люблю. На две-три недели наступает сезон дождей. Он здорово портит дороги, зато потом наш мир превращается в рай. Все цветет и старается успеть пожить до того, как наступит гибельное лето. Природа играет наперегонки сама с собой. Чудесное время.
— А я весну не люблю, — задумчиво произнес Арлинг, принюхиваясь к напитку учителя. Заманчиво пахло корицей и медом. Он бы тоже отведал такого чая, но Джайп плеснул ему какой-то отвар из сена, которым Регарди давился весь ужин и продолжал давиться сейчас, потому что иман одобрительно заметил, что нет в мире ничего полезнее, чем чай из молодых побегов чингиля.
— За что ты ее так? — усмехнулся учитель.
— В Согдарии весна очень длинная, почти бесконечная, — ответил Регарди и, спохватившись, наморщил лоб, решив, что при воспоминаниях нужно хмуриться. — Все время стоят туманы, а влажность такая, что одежда набухает от сырости за минуты. На улицах грязь, в домах холодно, потому что дуют северные ветра. Зато хорошо летом, хотя в городе оно не заметно. Когда тебя перевозят из одного дворца в другой, то тебе все равно жарко на улице или холодно. — Тут Арлинг запнулся, но, поняв, что иман внимательно слушал, продолжил. — Совсем другое лето в деревне, в лесу. Есть такое местечко, Мастаршильд называется. Деревня принадлежала отцу, и я иногда там… охотился. Так вот, в Мастаршильде лето было незабываемо. Только представьте. По небу гуляют облака, отчего мир становится полосатым от бегающих теней, воздух теплый, дышать им приятно, потому что иногда дует легкий ветер. Он несет запах грибов и земляники. Не жарко и не холодно. Деревня стоит на берегу реки Кары, у который есть приток — Сизый. Его так из-за цвета воды назвали. Не знаю почему, но вода в нем действительная непонятного цвета. За день она хорошо прогревалась, а вечером мы шли купаться. Как-то до самого утра там застряли…
Арлинг вдруг остановился, сообразив, что хотел рассказать совсем о другом. Сердце глухо стукнуло, а Магда брызнула ему в лицо водой, заставляя вернуться в реальность. Но ему отчаянно хотелось остаться с ней — на берегу Сизого. Там, где заманчиво пахли ночные фиалки, а с неба падали звезды.
— А какая у вас осень? — пришел на выручку иман, и Регарди с благодарностью продолжил:
— Это хорошее время. Красивое даже в городе. Листья становятся сначала желтыми, потом красными или бурыми, а затем опадают. Погода стоит еще теплая, хотя в последний месяц случаются
