и выходит, что не девка она уже, – сплетничала Агнешка. – Видать, Ердегу не только душу, а и тело отдала. Лидерка она!
– Опять ты за свое, – рассердилась Пирошка.
– Вот увидишь, скоро молодой господин начнет чахнуть, а потом и помрет! – стращала Агнешка.
– Кыш, сороки! – к двери подошла старшая горничная, ведя за собою еще служанок. – Ступайте к молодой госпоже.
Раздевали невесту торжественно, как полагалось по обычаю. Под протяжные песни сняли покров из вуали, расшнуровали тугой корсаж, стянули платье, оставив Эржебету в рубахе из невесомого шелка. Расплели длинные косы.
Агнешка, расчесывая смоляные волосы, слишком сильно дернула прядь. Эржебета развернулась, изо всей силы ударила девку по щеке. Лицо молодой госпожи при этом оставалось бесстрастным, лишь во взгляде появилось ленивое любопытство. Агнешка шепотом вскрикнула, но слезы сдержала.
Невеста стояла посреди спальни, нетерпеливо дожидаясь, когда служанки, нагруженные ее одеждами, уйдут прочь. Как только за последней девкой закрылась дверь, Эржебета кинулась к шкафу, достала из дальнего угла крохотную склянку с рубиновой жидкостью.
Это зелье она тайком от Оршоли сварила в подземелье замка Шарвар. Любовно подбирала ингредиенты, выпаривала и процеживала. А потом месяцами настаивала, наблюдая, как вызревает сладкий яд.
Подошла к столику, на котором горели свечи в тяжелом канделябре, стояли два кубка и кувшин с вином.
– Каплю Эржебете, – шептала она, наклоняя склянку над кубком. – Всего каплю, чтобы уменьшить боль. И ему… две… три…
Он придет пьяный, разгоряченный вином. Этого хватит, чтобы немного укротить жар. До времени…
Девушка прикрыла глаза. Губы ее зашевелились, беззвучно произнося слова то ли заклинания, то ли молитвы.
За дверью раздались тяжелые шаги. Вошел Ференц. Его заметно пошатывало, взгляд блуждал, на губах играла довольная улыбка. Эржебета замерла возле столика, вдыхая такой знакомый, такой любимый запах – мужского и конского пота, костра, полыни, с едва заметным оттенком крови…
Ференц смотрел на молодую жену – черные волосы тяжелым плащом окутывали ее плечи, тонкая материя рубахи не скрывала высокой груди, слишком пышной для хрупкого тела. Стиснув зубы, Ференц шагнул к девушке, схватил ее в охапку, грубо прижал к себе.
Не ждал – требовал, не ласкал – насиловал… Только Эржебета не боялась. Кто мог научить ее Ференца любить? Покорные пленницы, жалкие обозные шлюхи?
Она приблизила свои губы к его, словно желая поцеловать, и шепнула:
– Подожди…
Извернулась всем тонким телом, заскользила вниз – прижимаясь лицом к его груди, животу, чреслам. Ференц тяжело задышал, ослабил хватку. Девушка гибко опустилась перед ним на колени, но тут же прянула назад и вскочила. Зарычав от разочарования, Ференц рванулся за женой.
– Не спеши, любимый…
Эржебета подбежала к столику, плеснула вина в кубки – одна капля зелья себе, три Ференцу… Глотнула сама, протянула мужу:
– Выпей, прошу.
Он хотел было отшвырнуть тонкую руку с чеканным кубком, да не стал. Что-то было в глазах Эржебеты, в изгибе губ – властное и в то же время призывное, почти чарующее. Ференц усмехнулся – блажь бабья, пусть ее. Схватил кубок, осушил его в два глотка, бросил в сторону.
– Теперь иди сюда! – подался вперед, чтобы схватить жену.
Но Эржебета снова отскочила, легким призраком заскользила по комнате, смеясь и уворачиваясь от его рук. Нужно подождать, пока подействует зелье.
Ференц погнался за нею, все больше распаляясь, не в силах отвести взгляда от нежной линии позвоночника, маленьких ягодиц, стройных ног, которые не могла скрыть тончайшая рубаха.
Ее быстрый бег, русалочий смех, легкое дыхание горячили Ференца все сильнее. Но вместе с тем в душе поднималась душная злоба. Как смеет ускользать, убегать, не подчиняться мужу? Да еще и насмехается над ним, маленькая дрянь. Над кем? Над самим Ференцем Надашди, которого боятся даже друзья, а враги за жестокость зовут Черным беем. А уж бабы…
Никогда бабы не перечили ему, не отказывали…
– Поди сюда! – взревел он.
Эржебета даже не оглянулась, только звонче расхохоталась. Игра слишком увлекла ее, заставила забыть об осторожности. Ференц совершил длинный звериный прыжок, схватил девушку за плечо, развернул к себе, наотмашь ударил, стирая улыбку с бледного красивого лица.
В уголке капризных алых губ показалась багровая капля. Набухла, протянулась к подбородку тонкой блестящей струйкой. Эржебета, вопреки ожиданиям мужа, не заплакала, не обмякла в его руках. Не сделалась покорной. Лишь жадно вдохнула запах собственной крови.
Ференц швырнул ее на кровать, рванул рубаху, до боли сжал грудь. Взглянул в лицо жены и на мгновение остановился, удивленный: Эржебета улыбалась. Потом вдруг змеино дернула головой, оскалив маленькие, испачканные красным зубы. Впилась в губы мужа то ли поцелуем, то ли укусом. Ощутив боль, Ференц зарычал, с трудом оторвал от себя малахольную девку. Из прокушенной губы капала кровь.
Снова занес над непокорной руку, да так и не ударил.
– Не надо, – мягко попросила Эржебета. – Я сама…
Он почему-то поверил, не стал бить, отпустил.
Девушка поднялась на колени, скинула изодранную рубаху и склонилась над ним, покрывая поцелуями лицо. Теперь ее соленые губы стали нежными, тело – податливым.
Эржебета опустилась ниже, осторожно касалась шрамов, покрывавших его грудь, плечи, живот… Этот, маленький, круглый, от стрелы, наверное. Этот, уродливый, похожий на перекрученную веревку – вражеская сабля оставила? Как жить, когда он уйдет туда, на войну? Как не умереть без него?
Темные глаза наполнились слезами.
– Не сердись, Ференц. Прости, мой Черный бей, я буду повиноваться тебе… буду хорошей женой…
Он ощущал вкус крови – ее, своей? Алая влага смешивалась, расцвечивая их кожу, стекала на простыни, оставляя причудливые разводы.
Ференц больше не сдерживался, не был ласковым – не умел. Рывком подмял жену под себя, грубо овладел ею, задвигался быстро. Эржебета резко выдохнула. Зелье подействовало. Почти не больно. И пыл Ференца не растрачен впустую.
Она не стонала – рычала хрипло, зверино, выгибаясь под ним на окровавленных простынях, подставляя под поцелуи-укусы нежную грудь, и сама кусала его за шею. Старая родительская кровать, за много лет привыкшая к покою и тишине, содрогалась, ходила ходуном, грозя развалиться.
Зелье помогло или любовь к Ференцу… Эржебета ощущала, как тело ее наливается тяжелым жаром, еще крепче прижалась к мужу, готовясь испытать новое, сильное.
Ференц прошептал что-то, кажется, ласковое. Эржебета блаженно улыбнулась, повернула голову и… увидела на подушках, совсем рядом с собой, Черного человека. Он протянул руку, коснулся груди девушки.
Эржебета дернулась. Муж, приняв это за знак наслаждения, сильнее вдавил ее в кровать.
Казалось, пустота в капюшоне Черного человека усмехается. Он склонился над Эржебетой. Целовал ее. Пустотой. Касался бесплотными руками. А потом вошел в нее.
И уже не понять было, что за бесовство творится, и не различить, кто с нею: муж или проклятый
