к новой гонке вооружений. Фельдмаршал фон Мольтке, главный стратег рейха, на основании событий 1870-71 гг. пришел к выводу, что интересам Германии лучше всего будет отвечать политика вооружений, направленная на сдерживание. Ситуация изменилась только в 1897 г., когда адмирал Альфред Тирпиц, кайзер Вильгельм II и "про-флотские" силы в немецкой общественности приняли программу военного судостроения, которая была не только частью международной тенденции к замене британской гегемонии на море новым балансом сил, но и с самого начала была направлена против Великобритании. Лондон принял вызов, и в обеих странах - хотя в Германии и не было основы для доминирующей культуры мореплавания - флот был представлен как символ национального единства, величия и технологической мощи. Из всех людей именно американский морской офицер Альфред Тайер Мэхэн дал историческое и теоретическое обоснование, на котором основывался новый мировой (в том числе и немецкий) энтузиазм в отношении военно-морского флота. Европейские политики впервые ощутили вкус промышленно ускоренной гонки вооружений с участием всех великих держав. В оборонительную цель сдерживания был встроен план нападения. Но, в отличие от 1945 года, когда Хиросима и Нагасаки дали представление о том, к чему приведут высокотехнологичные войны, гонка вооружений на рубеже веков указывала на будущее, ужасающие очертания которого не могли представить себе даже немногие современники. Никто не предвидел ужасов Ипра и Вердена.
Второе. По причинам, не поддающимся "системному" объяснению, в Европе не возникло вакуума власти, который мог бы побудить кого-либо к проведению агрессивной внешней политики. Таков парадоксальный итог успешного строительства национальных государств в Германии и Италии, а также во Франции, которая быстро оправилась от военной катастрофы 1871 года. Ни одно государство не распалось. Османская империя в течение 1913 года постепенно вытеснялась с Балкан, но так и не распалась настолько, чтобы соседи получили возможность реализовать свои фантазии о ее разделе. В 1920 г., после заключения Севрского договора, эти несбыточные мечты достигли очередного апогея в планах по ограничению Турции до анатолийского государства. Однако огромные военные усилия Мустафы Кемаля (Ататюрка) быстро положили конец этим мечтам, в которых временно участвовали и Соединенные Штаты. В Лозаннском договоре (1923 г.) великие державы признали турецкое национальное государство в качестве сильнейшей политической силы в восточном Средиземноморье. Еще более важным было положение Австро-Венгрии в европейском мире государств. Ее внутренняя эволюция была противоречивой: впечатляющее экономическое развитие в ряде регионов страны сочеталось с ростом напряженности между национальностями. Но это мало отражалось на международном положении Австро-Венгрии. По всем возможным критериям Габсбургская монархия на протяжении всего столетия оставалась второй по силе великой державой. В течение четырех десятилетий, предшествовавших Первой мировой войне, она была достаточно сильна, чтобы сохранить свое место в европейской системе, но слишком слаба, чтобы вести себя агрессивно по отношению к двум своим главным соперникам - Германии и России. Эта непреднамеренная оптимизация силового потенциала Австрии стабилизировала Восточно-Центральную Европу и не оставила места для перспектив "центральноевропейского" (Mitteleuropa) империализма, о котором мечтали многие как в Берлине, так и в Вене. Первая мировая война не была следствием распада империи Габсбургов, а совсем наоборот.
Третье. Политика Бисмарка после 1871 г. означала, что прямая дуэль в Европе уже не имела смысла. Любая возможная война должна была включать в себя противоборствующие коалиции. Но создавать такие союзы было гораздо сложнее и утомительнее как в политическом, так и в военном отношении. Всем государственным деятелям Европы было ясно, что следующая война в сердце Европы не оставит равнодушной ни одну из великих держав. «Конкурентное союзное равновесие» после 1871 года страдало от дефицита доверия и примирения, но оно сохранялось, поскольку все союзы были ориентированы на оборону: не на "баланс террора", как после 1945 года, а на баланс недоверия. Только после рубежа веков, когда фантазии о "разборках" ("славяне против тевтонов" и т.д.) стали ожесточенными, а события на Балканах позволили малым странам играть на самой опасной линии разлома в Европе - между Австрией и Россией, в систему закралась фатальная неустойчивость.
Четвертое. Особые отношения между Европой и периферией также способствовали ограничению конфликтов. Предполагалось, что периферия будет выполнять различные функции для европейской системы государств: быть предохранительным клапаном для европейской напряженности или, наоборот, катализатором конфликтов, которые затем отразятся на Европе, а также полем для испытания нового оружия. Имперские державы, видя, что они перенапрягаются - такова предыстория англо-русской конвенции 1907 г. по Азии, - решили замедлить динамику своей экспансии. Когда бы и где бы это ни происходило, решающим моментом было то, что отсоединение периферии в целях политики безопасности вступало в противоречие с ее растущей экономической интеграцией. Разъединение продолжалось на протяжении всего столетия, и попытки (например, Бисмарка на Берлинской конференции по Африке 1884-85 гг.) перенести неписаные правила европейской системы государств на борьбу за колонии в конечном итоге не увенчались успехом. Это, конечно, опять системный аргумент. В воображаемых горизонтах ключевых игроков - особенно Великобритании и России - отнюдь не было резкого разделения между Европой и остальным миром. Например, одной из основных причин, по которой Лондон продолжал поддерживать Османскую империю, было то, что действия, направленные против султана (который также претендовал на религиозный титул халифа), спровоцировали бы волнения среди миллионов индийских мусульман.
Глобальный дуализм
В отличие от различных мирных соглашений раннего нового времени, регулировавших колониальные интересы, Венский конгресс касался только европейских государств. Остальной мир был сознательно проигнорирован, за исключением тех случаев, когда рабство рассматривалось в качестве побочного вопроса. Сам факт отсутствия Османской империи за столом переговоров подчеркивал эту узкоевропейскую направленность, позволяя делегациям рассматривать Восточный вопрос как особую проблему, не входящую в рамки урегулирования. Все согласованные на конгрессе механизмы, будь то контрреволюционные интервенции или дипломатические встречи для своевременного урегулирования конфликтов, распространялись только на Европу. Исключение периферии не сразу привело к практическим последствиям, когда великие державы, включая самую реакционную из них - Россию, вмешались под руководством Великобритании в ситуацию в восточном Средиземноморье. Вразрез со всеми умеренными и консервативными соглашениями по Европе, это была политика в пользу революционного движения и против старейшей династии, находящейся у власти с XIV века - императорского дома Османов. Но эта акция в отношении Греции никак не отразилась на отношениях европейских держав друг с другом, а потенциально взрывоопасное создание Греческого королевства и почти одновременно нового государства Бельгия продемонстрировали дипломатические механизмы поствиенского периода с наилучшей стороны.
В некоторых отношениях изоляция европейского конгресса от конфликтов на его периферии была блестящей миротворческой идеей. Она нашла отклик в 1823 г., когда президент США Джеймс Монро провозгласил свою знаменитую доктрину, согласно которой Северная
