Читаем без скачивания Полное собрание сочинений и писем в тридцати томах. Сочинения т 4-7 - Антон Чехов

{06174}

и издает губами звук, всхлипывающий, как масло на сковороде. - Во как! А ты думал, как? Нашему брату актеру, особливо которому молодому, нельзя давать волю. Нужно, чтоб он понимал и чувствовал, какой он человек есть. Ежели антрепренер начнет ему "вы" говорить да по головке гладить, так он на антрепренера верхом сядет. Покойный Савва Трифоныч, может быть, помнишь, бывало, с тобой запанибрата, как с ровней, а где касалось искусства, там он - гром и молния!! Бывало, или оштрафует, осрамит при всей публике, или так тебя выругает, что потом три дня плюешь. А нешто Потехин может так? Ни силы у него, ни настоящего голоса. Не то что трагик или резонер, а самый последний пискун из свиты Фортинбраса его не испужается. Нешто еще по одной нам выпить, а? - Стоит ли? - морщится газетчик. - Оно, пожалуй, пить к ночи глядя не совсем того... но нашему брату скидка - грех не выпить. Приятели выпивают. - Все-таки, если беспристрастно рассуждать, то труппа у нас приличная, - говорит газетчик, закусывая красной капустой. - Труппа? Гм... Приличная, нечего сказать... Нет, брат, перевелись нынче в России хорошие актеры! Ни одного не осталось! - Ну, так уж и ни одного! Не то что во всей России, но даже у нас в Питере хорошие найдутся. Например, Свободин... - Сво-бо-дин? - говорит благородный отец, в ужасе отступая назад и всплескивая руками. - Да нешто это актер? Побойся ты бога, нешто этакие актеры бывают? Это дилетант! - Но все-таки... - Что все-таки? Коли б моя власть, я б этого твоего Свободина из Петербурга выслал! Разве так можно играть, а? Разве можно? Холоден, сух, ни капли чувства, однообразен, без всякой экспрессии... Нет, пойдем еще выпьем! Не могу! Душно! - Нет, брат, избавь... не могу больше пить! - Я угощаю! Нашему брату скидка - мертвец и тот выпьет! Люди по гривеннику платят, а мы по пятаку. Дешевле грибов!

{06175}

Приятели выпивают, причем газетчик мотает головой и крякает так решительно, точно решил идти умереть за правду. - Играет он не сердцем, а умом! - продолжает благородный отец. - Настоящий актер играет нервами и поджилками, а этот лупит тебе, точно по грамматике или прописи... А потому и однообразен. Во всех ролях он одинаков! Под какими ты соусами ни подавай щуку, а она всё щука! Так-то, брат... Пусти ты его в мелодраму или трагедию, так и увидишь, как он съежится... В комедии всякий сыграет, нет, ты в мелодраме или трагедии сыграй! Почему у вас мелодрам не ставят? Боятся! Людей нет! Ваш актер не умеет ни одеться, ни крикнуть, ни позу принять. - Постой, мне все-таки странно... Если Свободин не талант, то кроме его у нас есть Сазонов, Далматов, был Петипа, да в Москве есть Киселевский, Градов-Соколов, в провинции Андреев-Бурлак... - Послушай, я с тобой серьезно говорю, а ты шутки шутишь, - обижается благородный отец. - Если, по-твоему, всё это артисты, то я не знаю, как и говорить с тобой. Разве это актеры? Самые настоящие посредственности! Шарж, утрировка, нытье и больше ничего! Я бы их всех, ежели бы моя власть, к театру на пушечный выстрел не подпускал! Так они мою душу воротят, что на дуэль готов их вызвать! Помилуй, разве это актеры? Они умирать на сцене будут, а такую гримасу скорчат, что в райке все животы порвут. Намедни предлагали познакомиться с Варламовым - ни за что! Благородный отец злобно таращит глаза на газетчика, делает негодующий жест и говорит тоном презирающего трагика: - Как хочешь, а я еще выпью! - Ах... ну к чему? Уж довольно пил! - Да что ты морщишься? Ведь скидка! Я сам не пью, да как не выпить, ежели... Приятели выпивают и минуту тупо глядят друг на друга, вспоминая тему разговора. - Конечно, у всякого свой взгляд, - бормочет газетчик, - но надо быть очень пристрастным и предубежденным, чтобы не согласиться, что, например, Горева... - Раздули! - перебивает благородный отец. - Кусок льда! Талантливая рыба! Цирлих-манирлих! Талантишка

{06176}

есть, не спорю, но нет огня, силы, нет этого, понимаешь ты, перцу! Что такое ее игра? Порция фисташкового мороженого! Лимонадная водица! Когда она играет, у хорошего, понимающего зрителя на усах и бороде изморозь садится! Да и вообще в России нет уж настоящих актрис... нет! Днем с огнем не найдешь... Ежели и бывают талантишки, то скоро мельчают и погибают от нынешнего направления... И актеров нет... Например, взять хоть вашего Писарева... Что это такое? Благородный отец отступает шаг назад и изумленно таращит глаза. - Что это такое?! Разве это актер? Нет, ты мне по совести скажи: разве это актер? Разве его можно пускать на сцену? Кричит каким-то диким голосом, стучит, руками без пути махает... Ему не людей играть, а ихтиозавров и мамонтов допотопных... Да! Благородный отец стучит кулаком по столу и кричит: - Да! - Ну, ну... тише! - успокаивает его газетчик. - Неловко, публика глядит... - Так нельзя, братец ты мой! Это не игра, не искусство! Это значит губить, резать искусство! Погляди ты на Савину... Что это такое?! Таланта - ни боже мой, одна только напускная бойкость и игривость, которую нельзя допускать на серьезную сцену! Глядишь на нее и просто, понимаешь ли ты, ужасаешься: где мы? куда идем? к чему стремимся? Пра-а-пало искусство! Приятели молча, поняв друг друга, вероятно, бишопизмом, подходят к буфету и выпивают. - Ты... ты уж очень стр...рого, - заикается газетчик. - Н-не могу иначе! Я классик, Гамлета играл и требую, чтоб святое искусство было искусством... Я старик... В сравнении со мной они все ма... мальчишки... Да... Погубили русское искусство! Например, московская Федотова или Ермолова... Юбилеи справляют, а что они путного сделали для искусства? Что? Вкус у публики испортили только! Или, положим, хваленые московский Ленский и Иванов-Козельский... Какие у них таланты? Напускное... И как они понимают, ей-богу! Ведь для того, чтоб играть, мало одного же... желания,

{06177}

тут нужен еще и дар, искра! Разве по последней выпить, а? - Да ведь только что пи... пили! - Ну! Всё равно... я угощаю... Нашему брату скидка, не пропьешь много. Приятели еще выпивают. Они уже чувствуют, что сидеть гораздо удобнее, чем стоять, и садятся за столик. - Или взять остальных прочих... - бормочет благородный отец. - Одно только несчастие и срам роду человеческому... Иному еще и 20 лет нет, а он уж испорчен до мозга костей... Человек молодой, здоровый, красивый, а норовит играть какого-нибудь Свистюлькина или Пищалочкина, что полегче и райку нравится, а чтоб за классические роли браться, того и в мечтах нет. В наше же, брат, время Гамлета всякий актер играл... Помню, в Смоленске покойник суфлер Васька по болезни актера взялся герцога Ришелье играть... Мы серьезно на искусство глядели, не то что нынешние... Трудились мы... Бывало, в праздники утром короля Лира канифолишь, а вечером Коверлея раздракониваешь, да так, что театр трещит от аплодисментов... - Нет, и теперь попадаются хорошие актеры. Например, в Москве у Корша Давыдов - мое почтение! Видал? Гигант! Ко... колосс! - Пссс... Впрочем, ничего... полезный актер... Только, брат, выправки нет, школы... Его бы к хорошему антрепренеру, да пустить в настоящую выучку - ух, какой бы актер вышел! А теперь бесцветен... ни то ни се... Даже кажется мне, что и таланта-то у него нет. Так, ра... раздули, преувеличили. Че-эк! Дай-ка сюда две рюмки очищенной! Живо! Долго еще бормочет благородный отец. Скидкой буфетной он пользуется до тех пор, пока малиновая краска не расплывается с его носа по всему лицу и пока у газетчика сам собою не закрывается левый глаз. Лицо его по-прежнему строго и сковано сардонической улыбкой, голос глух, как голос из могилы, и глаза глядят неумолимо злобно. Но вдруг лицо, шея и даже кулаки благородного отца озаряются блаженнейшей и нежнейшей, как пух, улыбкой. Таинственно подмигивая глазом, он нагибается к уху газетчика и шепчет: - А вот ежели бы выкурить из вашей Александринки Потехина, да всю бы его труппу - фюйть! Да набрать

{06178}

бы новую труппу, настоящую, неизбалованную, да поискать бы в Рязанях да Казанях этакого антрепренера, чтоб, знаешь, в ежах держать умел. Благородный отец захлебывается и продолжает, мечтательно глядя на газетчика: - Да поставить бы "Смерть Уголино" и "Велизария", да отжарить какого ни на есть разанафемского Отеллу или раздраконить, понимаешь ли ты, "Ограбленную почту", поглядел бы ты тогда, какие бы у меня сборы были! Увидал бы ты, что значит настоящая игра и таланты!

{06179}

ПРОИСШЕСТВИЕ

(РАССКАЗ ЯМЩИКА) Вот в этом лесочке, что за балкой, случилась, сударь, история. Мой покойный батенька, царство им небесное, везли к барину пятьсот целковых денег; тогда наши и шепелевские мужики снимали у барина землю в аренду, так батенька везли деньги за полгода. Человек они были богобоязненный, писание читали, и чтобы обсчитать кого, или обидеть, или, скажем, не ровен час, обжулить - это не дай бог, и мужики их очень обожали, и когда нужно было кого в город послать - по начальству, или с деньгами, то их посылали. Были они выделяющее из обыкновенного, но, не в обиду будь сказано, сидела в них малодушная фантазия. Любили они муху зашибить. Бывало, мимо кабака проехать нет возможности: зайдут, выпьют стаканчик - и унеси ты мое горе! Знали они за собой эту слабость и, когда общественные деньги возили, то, чтоб не заснуть или случаем не обронить, завсегда брали с собой меня или сестрицу Анютку. По совести сказать, всё наше семейство до водки очень охотники. Я грамотный, в городе в табачном магазине служил шесть лет и могу поговорить со всяким образованным господином, и разные хорошие слова могу говорить, но как я читал в одной книжке, что водка есть кровь сатаны, так это доподлинно верно, сударь. От водки я потемнел с лица, и нет во мне никакой сообразности, и вот, изволите видеть, служу в ямщиках, как неграмотный мужик, как невежа. Так вот, рассказываю я вам, везли батенька деньги к барину, с ними Анютка ехала, а в те поры Анютке было семь годочков, не то восемь - дура дурой, от земли не видать. До Каланчика проехали благополучно, тверезы были, а как доехали до Каланчика да зашли к Мойсейке в кабак, началась у них фантазия эта самая. Выпили