— Хочешь сидеть князем во граде Переславле?
Пришлось ахнуть Дмитрию Ольгердовичу.
— В Переславле–Залесском?
— Ну да! Ждали мы, что ты на бой с нами не станешь, и на сей случай брат Дмитрий велел тебе Переславль сулить. Собирайся с женой и детьми, с боярами и ратниками. Там под Москвой никто тебя не тронет, конечно, если… если ты из воли Москвы не выйдешь.
Дрогнуло гордое лицо Ольгердовича, затрепетали тонкие ноздри, еле сдержался князь, не всхлипнул:
— Пусть верит мне Дмитрий Иванович! А чтоб знал он верность мою, скажу тебе то, о чем вам на Москве еще неведомо: Мамай ждет лета, чтобы на Русь идти…
— Нам то вестимо!
Ольгердович как будто и не слышал этих слов, продолжал:
— А чтоб вернее Русь разгромить, Мамай в поход Ягайлу позвал…
— Ягайлу?!
Или порыв ветра забил рот Владимира снегом, или тревога сдавила горло, только захлебнулся он, замолчал, а Ольгердович докончил:
— И обещал Ягайло на зов Мамая прийти!
Весной новое звено легло в общую цепь.
Смущенно переступая ногами в растоптанных лаптях, мужик украдкой косился на пол.
«Конешно, ростепель, а все же невежество, наследил в хоромах у князя, натекло с лаптей».
Дмитрий Иванович поднялся с лавки, шагнул к мужику, тяжелый, плечистый. Мужик невольно попятился, но князю было не до мокрых лаптей.
— Ты кто? — спросил он.
— Гонец. Я же тебе о том сразу сказал.
— Откуда?
— Из Рязанской земли. Деревня наша порубежная, на полдень от Рязани, а дальше степь. Узнали мы, что Мамай заповедал улусам своим, дабы ни един земли не пахал, а были бы готовы на русские хлеба. Узнали и раздумались, на миру решили меня к тебе послать. Грамотку пономарь писал, из псалтыря листок вырвал, не обессудь, хартии нам достать было негде, дело наше смердье.
— Почему ко мне пришел? Почему не в Рязань, к своему князю Олегу? Туда ближе.
— Далече от нас до Олега. Продался он Мамаю. Боярина Епифана Кореева к безбожному Мамаю и к нечестивому Ягайле посылал он, чтоб сговориться, чтоб, значит, вместе на Русь идти. Олег, конешно, себя бережет, его татары сколько раз били, а нам, смердам, каково? Улусы ордынские на русские хлебы придут, они не посмотрят, что Олег с ними заодно, нас ограбят, нас в рабство уведут. Олег свою шкуру спасает, а до нашей ему дела нет.
— Или я больше о смердах пекусь? — спросил Дмитрий Иванович.
— Кто тебя знает, княже, мы далече живем, и о том нам не ведомо, но знаем мы, что ты Бегича на Воже разбил, что татар на Русь не пускаешь, заступись и ныне. Вся надежа на рати твои.
— Ратей моих мало. Вон вы в грамоте пишете: «…Со всей степи идут к Мамаю силы». Мало княжеской рати, надо бы ополчение мужицкое поднимать, да кони ваши для битвы не гожи, а в пешей рати что толку, не устоять ей против конных орд.
— Есть толк, княже, в смердьей рати. От даней, от поборов царских обнищали мы. А набеги! Арапша после Пьяны у нас разбойничал, Бегич на Вожу шел — тож грабил, Бегича ты побил — Мамай в отместку Рязанскую землю зорил. Невтерпеж стало. Подними мужиков, княже, крепко будем стоять!
Забыв о недавнем смущении, мужик шагнул вперед, в лаптях хлюпнула вода, но сейчас он даже не заметил этого.
— Да лучше я в битве помру, чем эдак жить!
Не заметил мужик, что за спиной у него отворилась дверь, и замолк, лишь услыхав слова:
— Мечи я привез, Митрий Иванович, от мастера Демьяна. Куды складывать прикажешь? Все подклети забиты.
— Вовремя пришел, Фома, — ответил князь, — дай этому человеку меч.
— Ему? — Фома с сомнением покачал головой. — Смерду булатный меч?
— Булатный! — Мужик, как подкошенный, упал перед князем на колени, стукнул лбом об пол…
Снова заскрипела дверь.
— Здравствуй, Дмитрий Иванович! Фомка, как жив?
— Семка!
— Он самый! Кольчуги я привез, а добыл их откуда, ты, княже, и не поверишь. У Фомкиной тещи в гостях был.
— Ты, Семка, што меня морочишь? Нет у меня тещи!
— Ой ли? А боярыню Паучиху забыл?
— Дак нешто ты у Паучихи кольчуги достал?
— У нее! Крутилась, крутилась она, как лиса, а податься некуда, кузнецы у нее новые, к паучьей хватке непривычные, потому злые. От кузнецов и вызнал, что у нее полны анбары кольчуг для Ягайлы припасены. Пугнул, а боярыня Москвой пугана. Задешево отдала.
20. У ПРОСТЫХ ЛЮДЕЙ
— Теги! Теги! Теги! — ласково звала старуха, рассыпая зерно. С торжественной важностью через болотце к ней шагали журавли.
— Эй, бабка!
Старуха прикрыла ладонью глаза от солнца, разглядывая подъезжавшего всадника. Журавли застыли, тревожно подняв подрезанные крылья.
— Ты пошто журавлей по–гусиному кличешь?
Старуха разглядела наконец ухмылку, поняла: шутит. А всадник продолжал:
— Ты бы гусей завела. Гусятина слаще журавлятины.
— И–и, касатик, куды нам до гусей. На гусей у нас казны не напасено, вот журавлями и пробавляемся. Мы и на старом месте тоже журавельков держали.
— На каком старом месте?
— А мы, кормилец, из Тверского княжества. Пригнаны мы. И деревня наша прозывается Гнилые Выселки. Значит, выселены мы на это место. Смекаешь?
— Смекаю, баушка. Ты мне лучше скажи, мужики сейчас дома?
— Только што с сенокоса вернулись. Роса–те повысохла, они и пришли.
— Вот и ладно, што пришли.
Всадник поехал в деревню, а старуха принялась манить журавлей. «Видела я его. Где, не припомню, а видела…» — Так раздумывала она, высыпая из передника остатки зерна, и поскорее заковыляла в деревню. Там уже шумел народ.
Окружив всадника, мужики кричали:
— Эй! Мил человек, как тя звать? Уж не Фомой ли?
— Ну да! Фомой!
— Он! Он, братцы! Не признал нас? Не ты ли, сучий сын, нам московские слободы сулил?
— Слободы? — Фома сдвинул шапку на одно ухо, почесал за другим.
— Так неужто это вы, мужики? У кого же вы нынче в кабале?
— У Бренка! У боярина Михайлы сына Андреева. Тож сулился, а сам и закабалил.
— Известно, на боярский двор ворота широки, а обратно узки!
Нарочно расталкивая сразу пугливо притихших мужиков, к Фоме подошел староста, погрозил палкой:
— Прикуси язык! Ты што про боярские ворота ляпнул? Боярина лаять тебе не дам!
— Испужал! — засмеялся Фома. — Аж поджилки затряслись. — И, забыв о старосте, забыв о смущении, снял перед народом шапку.
— Выходит, наврал я вам, мужики, единожды, а ныне приехал вдругорядь и сызнова говорю: верьте мне.
По толпе пошел шум.
