я вылижу тебе зад с такой любовью, с какой еще никому не лизала, клянусь!
На что Хисвет ответила:
– Всему свое время, деточка, – и, изогнувшись в порыве страсти, ухватила девушку прямо за середину лобка и с вывертом ущипнула, так же как несколько минут назад ущипнула ее между грудей, где теперь красовался здоровенный синяк; горничная снова сдавленно вскрикнула.
Но когда Четверка уже замахнулась для следующего удара, а член Мышелова стал неправдоподобно твердым, Хисвет воскликнула:
– Четверочка, стой! Хватит пороть!
Горничная остановила хлыст в самый последний момент, а Хисвет вынырнула из-под неестественно изогнувшейся Тройки и уставилась на стену за водяными часами; ноздри ее возбужденно трепетали, пятнистый язык судорожно облизывал полураскрытые губы. Она встревоженно произнесла:
– Я чувствую близкое присутствие Смерти или его родственницы, какого-то ужасного демона, в мужском или женском обличье. Должно быть, он почуял, как ты упиваешься страданием, Троечка, и пришел на запах.
Мышелову показалось было, что их взгляды устремлены сквозь земляную стену прямо на него, однако через мгновение он понял, что смотрят они немного в другую сторону. Хисвет вся напряглась, хотя и сохраняла внешнее спокойствие. Четверка с перепугу уронила орудие наказания. Тройка, все еще не смея поверить своему счастью, стояла, наклонившись вперед и выпрямив ноги, а ее сползшее платье открывало исхлестанный, покрытый перекрещивающимися полосами зад.
Хисвет приказала:
– Четверочка, беги со всех ног и скажи отцу, что опасность близко. Пусть спешит сюда и принесет с собой жезл. И не трать время на одевание, ишь девственница тоже выискалась! Так иди, и быстро! Мы все в опасности, бестолочь! – Затем ее ярость обрушилась на Троечку: – А ты чего тут ноги растопырила, ждешь, пока гончие Смерти тебя оседлают? Закрой свой зад и приготовься спасать мою задницу, остолопка!
И тут Мышелов почувствовал, как нечто похожее на сороконожку ползет по его левому бедру, неведомо как протиснувшись между плотью и сковавшей ее землей. Затем сороконожка подобралась к его члену, стоявшему в земле, точно кинжал в ножнах, промаршировала по нему из конца в конец и свернулась у его яичек в кольцо. В ту же секунду из-за его правого плеча, раздвигая землю, точно воду, вынырнуло лицо, такое худое, что походило больше на хорошей формы череп, туго обтянутый белой как мел кожей, по которой змеились голубые прожилки. Глаза бледного создания светились, как раскаленные угли. Призрачное лицо так плотно прижалось к его правому виску и щеке, что даже сквозь свою и его кожу Мышелов чувствовал два ряда зубов во рту у этой твари. Он понял, что сороконожка была на самом деле кончиками костлявых пальцев (другая тощая ладонь покоилась на его шее как раз у основания черепа), которые, легко скользя вверх и вниз по его торчащему члену, выжали из него каплю – всего одну каплю – его животворного содержимого, отчего волна тупой черной боли захлестнула все его существо, заставив его забыть о необходимости дышать ровно и начать хватать ртом воздух. Не успел первый приступ боли сойти на нет, как костлявые пальцы вновь принялись за дело, и со второй каплей страдание вновь затопило его сознание, потом еще и еще.
Стангурация! Самая страшная боль, которую когда-либо доводилось терпеть смертному, – когда моча капля за каплей источается из организма, только в его случае это было семя.
Пытка продолжалась.
В затуманенном болью мозгу каждая новая капля смешивалась с каплями водяных часов из будуара Хисвет. Но Троечке досталось всего восемь или девять ударов. Сколько же капель упадет, пока его разбухший член избавится наконец от своей ноши и снова станет мягким и податливым? Сто? Двести?
Занавешенный фиолетовым будуар Хисвет, она сама и вся ее команда скрылись из виду. Все, что было теперь доступно его зрению, – это заполненная кроваво-красным свечением земляная скорлупа. Свет исходил от верхней половины его лица и от мерцающих, точно угли, глаз той твари, что так долго гналась за ним и наконец догнала. Узкое пространство его заточения превратилось в миниатюрный ад.
Резким, сухим, шероховатым, как наждак, голосом родная сестра Смерти издевательски-нежно прошептала:
– Мой любимый. Дорогой мой.
Мучения возобновились, но внезапно овладевшая им слабость и помутившийся рассудок подсказали, что конец близок. Несмотря на приступы боли, то и дело сотрясавшие его тело, он усилием воли заставлял себя дышать неглубоко и ровно, не забывая выбрасывать языком изо рта крупинки земли, попадавшие туда в большом количестве, когда очередной спазм скручивал его и он задыхался, хватая ртом воздух. В ушах гулко билась кровь, и ему стало казаться, что его распухший язык сражается не с земляными крошками, а с целым камнепадом.
20
На раскопках все шло своим чередом: собачьи упряжки подвозили еду и доски; у огня несколько человек, видимо недавно сменившись из ямы, жадно поедали горячий суп и хлеб; конус земли и глины у раскопа все увеличивался, а визг пилы говорил о том, что скоро еще партия досок для крепления стенок и потолка туннеля уйдет вниз. При виде этой картины на сердце у Сиф стало спокойнее. Френ, дежуривший у ямы человек Фафхрда, сообщил, что внизу работают Скор, Клут и Миккиду – первые двое отгребают и просеивают землю, последний относит ее к подъемнику. Принюхавшись, Сиф поинтересовалась, чем это пахнет.
– Я и сам пару раз что-то почуял, – отозвался, скривившись, Френ. – На тухлые яйца похоже.
По его совету Сиф встала обеими ногами в ведро для подъема земли – ножки у нее были маленькие, так что места ей хватило с лихвой, – и отправилась вниз.
В шахте гнилостный запах еще усилился. Глядя на помогавших ей спускаться Рилл и Скаллика, она выразительно зажала нос. Они, кивая, повторили ее жест. Спустившись, она увидела Миккиду, который, таща огромное ведро с землей, выбирался из туннеля. Сиф посторонилась и приготовилась помочь заменить полное ведро на порожнее.
Но Миккиду, рывком вытащив ведро из туннеля, повернулся и буквально упал ей на руки. С трудом сохранив равновесие, Сиф не дала упасть и капралу, а потом огрызнулась на него:
– Что с тобой, Мик? Ты что, напился?
Заплетающимся языком он кое-как произнес:
– Нет, госпожа.
Посмотрев на него внимательно, она прислонила его к стене и оставила отдышаться и прийти в себя на более или менее чистом воздухе, а сама нырнула в туннель.
Здесь так сильно воняло, что на какое-то мгновение ей пришлось задержать дыхание. В несколько шагов достигла она конца туннеля, где, упав на колени и уткнувшись лицом в земляную стену впереди, стоял Скор, а рядом с ним
