«…24 мая 1942 года была вывезена в Германию, где использовалась рабочей на заводе, содержалась в лагере с 31 мая 1942 г. по 3 апреля 1945 г. Освобождена и 18 сентября 1945 г. вернулась на Родину. В Управлении ФСБ РФ по СПб и Ленобласти сведений о совершении Рабко Е. А. (девичья фамилия) преступлений против Родины в годы ВОВ не имеется».
Мама жила вместе со свиньями
Турчева (Фадеева) Зоя Михайловна, 1943 г. р
Председатель Курского регионального отделения общероссийской общественной организации «Дети войны».
Слишком тонкая грань отделяет порой бытие от небытия, так что нельзя сказать, где кончается одно и начинается другое. Пожалуй (не удивляйтесь), это было первое, что я поняла в своей жизни. Моё первое воспоминание?.. Я звала братика играть, а он почему-то не вставал…
– Он не встанет, – тихо сказала мама, а я тогда не знала ещё, что это был рок, тяготевший над нашим родом, который мне каким-то чудом удалось разорвать…
Мы с мамой жили тогда в деревне Купань Переяславльского района Ярославской области, куда мама завербовалась сразу после войны. Но больше я жила в Москве, у тёти. Конечно, когда была возможность, мама меня забирала. Тогда-то и случилось событие, тоже ярко врезавшееся в мою память, но в этот раз счастливое событие… Мы спали с подружкой и её сестрами (такие были условия в деревне), когда раздался стук в дверь.
А их мама только что вошла в комнату и стояла с рыбой, которую сама поймала руками в реке. И вдруг в дверь вошёл мужчина с одной ногой, и она повисла на нём.
– Ванечка!
– Это, наверное, папка наш! – всполошилась старшая из сестёр.
Мы все стали реветь. Действительно, нашёлся их папка!
До этого я не задавалась вопросом, где мой отец, принимала, как данность, что мы жили с мамой и московскими родственниками, а теперь стала засыпать маму вопросами:
– Где мой папа? Почему у всех есть, а у меня нет?
Сначала мама говорила, что он уехал далеко-далеко по вербовке, а когда-нибудь тоже приедет так же нежданно, как папка подружки, добавляла при этом загадочное «подрастёшь, я тебе всё расскажу». Когда я чуть-чуть повзрослела, мама рассказала мне о папе и о том, что я родилась в войну, в Германии…
…Теперь это может показаться странным, но до восьми лет у меня не было свидетельства о рождении, только когда пошла в школу, сделали документы. Но по ним получалось, что родилась я в августе, однако мама точно помнила: кружился снег, и люди ждали чуда, и день рождения мы всегда отмечали перед Новым годом. Слова мамы документально подтвердились только спустя много лет, я тогда уже была на пенсии, но обо всём по порядку…
О том, каким был мой отец, я имела весьма приблизительные представления, какие могла составить по любительскому портрету, на котором папа был похож на продавца Курочкина, уж не помню, как его звали, из нашего сельского магазина.
– Да это же Курочкин! – пыталась открыть глаза маме.
– Нет-нет, – смеялась она над оказией. – Это папа.
Всего лишь похожие черты лица, а папа был гораздо дальше, чем я могла тогда себе представить.
А познакомились они в Москве, куда оба завербовались, – папа работал на стройке, а мама в столовой. У мамы в Москве была родня, а у папы была строгая мачеха, и, когда у неё пошли маленькие дети, старшие – от первой жены, – папа и его сестры отправились обустраивать новую жизнь в столицу. Мама тоже была неизбалованной – шестая или седьмая в семье…
Встретились, всё как положено, полюбили друг друга и поженились, дали им комнату в общежитии в Химках.
Пошли дети: дочка Валя и сын Толик. Мальчик умер в младенчестве, а следующего мальчика снова назвали Толик, но опять семейный рок – воспаление лёгких.
Чтобы сохранить девочку, папа сказал маме:
– Езжай в деревню, там мои мачеха и отец помогут выходить.
Мама поехала в деревню Ловать Калужской области. Но спасти девочку всё-таки не удалось…
И вот началась война… Отец и другие строители, с которыми он работал, пошли добровольно на фронт. Папу ранило в руку, попал в госпиталь Наро-Фоминска, пулю вытащить не смогли.
Когда его комиссовали, он приехал к маме, ушёл в партизаны. Деревня – в глуши, а вокруг дремучие леса.
Вскоре она опустела, немцы собрали селян и погнали в сторону вокзала. Отец как раз пришёл за продуктами и узнать, далеко ли немцы, и тоже попал к ним в руки. Пришёл бы чуть раньше, чуть позже – маму угнали бы без него, а сгоняли людей со всей округи.
Гнали людей, как стадо, плёткой, и каждый боялся, что она опустится ему на спину. Кто не мог идти, а значит, не сможет работать в Германии – убивали.
Зоя с мамой
Маме идти было тяжело, она была беременна мною и слабенькая после смерти дочери и боялась потерять сознание – в последнее время с ней такое случалось в её положении. К тому же ветер разметал ей длинные волосы, которые мешали ей бежать, цеплялись за людей, но папины сёстры Феня и Даша (они приехали к нему из Москвы) и племянницы на ходу подбирали ей волосы, чтоб она не упала.
И всё же она потеряла сознание. Тут же над ней нависло лицо молоденького парнишки, немца:
– Что валяется? Не хочет идти? – сурово спросил он.
– Она беременная, – ответили родные. – Как?
Паренёк тут же разогнал людей, чтоб не затоптали ненароком, и помог ей встать…
…Не знаю почему, но осело у меня в памяти имя Ганс. Может, просто понравилось когда-то это имя, может, где-то читала или услышала в фильме, только запомнился мне этот парнишка как Ганс, точно не могу сказать, так ли его звали на самом деле, так и буду его называть…
На фоне тех зверств, которые творили фашисты на нашей земле, Ганс казался просто ангелом-хранителем, которого послало Небо. Когда узников разогнали по вагонам – мужчины и старики отдельно, а женщины с детьми отдельно, – Ганс помог найти среди этого множества угоняемых в рабство людей женщину-врача, которая помогла моей маме прийти в себя, и помог маме войти в вагон.
На фоне тех зверств, которые творили фашисты на нашей земле, Ганс казался просто ангелом-хранителем, которого послало Небо. Когда узников разогнали по вагонам – мужчины и старики отдельно, – а женщины с детьми отдельно, Ганс помог найти среди этого множества угоняемых в рабство людей женщину-врача, которая помогла моей маме прийти в себя, и помог маме войти в вагон.
В вагонах стоял стон, крик, плач, были и умершие в пути. Не помню, в какой город приехали… там немцы разбирали узников. И этот Ганс (так я его называю, даже когда смотрю фильм и услышу это имя – нет-нет да и всплакну…) специально приходил узнать, к какому хозяину попали мои родители и периодически проведывал.
