Мы вскочили на дрожки, которые крутым склоном вывезли нас наверх. Так как монастырь св. Ипатия был наиболее удаленным пунктом в нашей экскурсии, начали со св. Ипатия. Среди монастырей России он то же самое, что одна из гор Швейцарии, одно из озер Финляндии, один из вулканов Италии. Приходит время, когда горы, озера, вулканы становятся лишь уделом сознания, не более того; их постоянно посещают, но больше не описывают. Пусть читатель успокоится, он почти избавлен от описания всех тех монастырей, какие нам осталось еще посмотреть, включая монастырь св. Ипатия.
Что касается дома Романовых, то это другое дело; история пробует на нас такие чары, что невозможно пройти мимо исторического места, чтобы там не задержаться.
Мы видели смерть малолетнего Дмитрия [Dmitry], смерть Федора, обоих наследных принцев рюриковой крови; видели смерть узурпатора Бориса, самозванца Димитрия [Demetrius].
Как-то Мирабо в одном из своих великолепных порывов вдохновения, присущих только ему, сказал:
― Умирая, Кай Гракх взял горсть окровавленной пыли, на которой лежал, и метнул ее в небо. Из этой пыли родился Марий.
Тот же эффект был от пушки, заряженной пеплом лже-Димитрия, из которой выстрелили в сторону Польши, чтобы вернуть мертвую пыль туда, откуда принесло пыль живую. Из этого праха родились пять-шесть других лже-Димитриев и 15 лет гражданских и с иноземцами войн. В течение этих 15 лет, пучиной грязи и крови разделяющей династии Рюрика и Романовых, все стремятся на трон России, десяток или дюжина дотрагиваются до него, трое-четверо окрашивают его кровью. Но те же 15 лет, период позора для старой и новой знати, позволившей взять полякам Москву, шведам ― Новгород, ― самая блестящая эпоха русского духовенства.
Клир, единственный класс государства, который своей сплоченностью противостоит всякого рода развалу, что столько тираний кряду обрушил на Россию, клир не только остается на ногах и сильным, но еще национальным; среди всеохватной коррупции религиозный дух есть особая атмосфера, которая окружает его и которой он жив, следуя долгу и храня свою веру; лишь он сопротивляется домашнему предательству, иностранному нашествию, лишь он, его герои и мученики, и он утверждают великую социальную правду, тогда как партийность и сословность никогда не способны отказаться от сектантства.
В 1612 году, в период, когда все кажется безнадежным в России, на сцену выходят трое: Минин для народа, Пожарский для знати, Романов для клира. Мы набросали эскиз служения, отданного России первыми двумя, говоря по поводу памятника на Красной площади в Москве. Что касается третьего, то есть метрополитена [патриарха, архиепископа] Романова, дважды плененного поляками, исповедующего свою родину и религию перед лицом казни, то он так представляет русскую национальность, что вокруг него объединяется все, что остается от русских, из его семьи Россия выбирает своего суверена. И, однако, этот суверен был иноземного племени. Преданию угодно, чтобы стебель Романовых пророс не на земле России. В 1350 году один безвестный пруссак эмигрирует и приезжает обосноваться на берегах Волги. Его сын роднится с семьей Шереметевых, одной из самых знаменитых в России. Другой [из Романовых] ― брат императрицы Анастасии, матери Федора, последнего царя рюриковой крови. Наконец, единственный уцелевший в бойне из его семьи и сосланный, преследуемый Борисом Годуновым, кажется, способный провидеть предначертанное ему будущее, Романов становится монахом в Архангельске под именем Филарета и дает жизнь тому Михаилу, которого Россия избирает в 1613 году своим царем.
Он был в Костроме, когда узнал о своем избрании. Фамильный дом, где он тогда жил, цел и как объект почитания русских рекомендуется ими любопытству иностранцев.
Что же до Сусанина, памятник которому был третьим объектом нашей высадки в Костромe, то это еще и памятник русской признательности не просто человеку из народа, но крестьянину. Взятый в качестве проводника поляками при их проходе через деревушку Карабаново, вместо того, чтобы вывести армейский корпус, что ему доверился, на Московскую дорогу, о чем он получил приказ, он увлек его на проселки и завел в глубину одного из этих огромных русских лесов, где, раз заблудившись, чужеземец, как и в девственных лесах Америки, не отыщется, если не чудо.
Забравшись в лесную глушь, Сусанин признался полякам, что не просто заблудился, но сбился с дороги в намерении всех погубить. Ни угрозы, ни побои не могли с тех пор принудить его вернуть врага на дорогу. Сусанин пал под ударами, но его не смогли заставить сдвинуться с места. Его последний вздох отнял у поляков их последнюю надежду. После бесплодной попытки выбраться на большую дорогу этот армейский корпус, сознавая, что действительно по-настоящему заблудился, погибает от голода, почти погребенный снегом, рассыпается на ищущих случайного спасения; но никто не выходит из леса. Все, кто в него вошел, там и остались, и тела трех тысяч поляков стали кормом для волков.
Деревня Карабаново, где родился Сусанин, царем Михаилом Романовым навсегда была освобождена от подати и призывов в армию мужчин. Злые языки утверждают, что это благо сделало деревню самой беспутной в России.
Памятник Сусанину ― круглая колонна из розового финляндского гранита, увенчанная бюстом великого князя Михаила Романова; барельефы пьедестала рассказывают всю историю самопожертвования крестьянина из деревни Карабаново.
Мы возвращались к пароходу не без боязни. Мы вышли за разрешенные нам пределы на три битых четверти часа; но княгиня обещала употребить все свое влияние на командира судна, который, впрочем, принимая меня за крупную политическую фигуру, не требовал от меня особой пунктуальности. Прибыв на берег Волги, заметили, стало быть, пароход покачивающимся на том же месте, где его оставляли, и княгиню Анну на палубе, поджидающую наше возвращение и делающую все, что бы капитан набрался терпения.
Нет ничего прелестней дорожных знакомств, которые за несколько часов уподобляются старинной дружбе, длятся день-два, но память о них живет в будущем и в вас, чистая, как уголок лазурного безоблачного неба. Встреча с этой очаровательной женщиной ― одно из таких воспоминаний.
Едва мы ступили на палубу парохода, как он пошел, пытаясь наверстать потерянные три четверти часа.
С первых дней я заметил, что наш бедный Калино, лучший студент Московского университета, имел воистину университетское воспитание, то есть совершенно не знал истории своей страны. К счастью, рядом была княгиня Долгорукая, которая, не получив университетского воспитания, была, не скажу, столь же ученая, но в той же степени знающая, в какой наш школяр был невежествен. От истории разговор перешел к поэзии. Мне подумалось, поскольку путешествие не обещало нам никакой живописной случайности и никакого исторического эпизода, наступил момент использовать национальную гордость, чтобы сделали для меня перевод из Лермонтова. Только не знал, где оставил том стихотворений. Но одно слово, и княгиня Долгорукая выручила меня.
