Передай, что я согласен с ним переговорить.
Ломеллино. О! Значит, половина моего дела сделана, и я убежден, что доведу его до конца, ибо увидеть Флодоардо и не полюбить его так же сложно, как увидеть рай и не захотеть в него войти. Увидеть Флодоардо и проникнуться к нему неприязнью так же немыслимо, как слепцу проникнуться неприязнью к руке, удалившей с его глаз катаракту и даровавшей ему благословенный свет и красоту природы.
Андреас (с улыбкой). За все годы нашего знакомства я еще не слышал такого воодушевления в твоем голосе, Ломеллино! Ну, ступай приведи ко мне своего протеже.
Ломеллино. Спешу его отыскать. Что же до вас, синьорина, глядите повнимательнее. Повнимательнее, прошу!
Розабелла. О да, Ломеллино, приведите своего героя поскорее; вы раздразнили мое любопытство.
Ломеллино вышел.
Андреас. Что ж ты больше не танцуешь, дитя мое?
Розабелла. Я утомилась, а кроме того, меня удерживает любопытство – очень хочется взглянуть на этого Флодоардо, который, по словам Ломеллино, заслуживает столь щедрых похвал. Сказать вам правду, дражайший дядюшка? Мне кажется, что я с ним уже знакома. В зале был человек в маске и греческой тоге, внешности столь поразительной, что ему никак не удавалось смешаться с толпой. Даже самый невнимательный взгляд сразу бы вычленил его из тысячи. Высокая худощавая фигура, с грацией в каждом движении, а танцует он почти безупречно.
Андреас (улыбаясь и грозя ей пальцем). Ах, дитя, дитя!
Розабелла. Нет, милейший дядюшка, я лишь отдаю ему должное; совершенно не исключено, что грек и флорентиец – две разные персоны, однако, если верить описанию Ломеллино… О! Взгляните, дядюшка, взгляните вон туда; клянусь жизнью, это и есть тот грек!
Андреас. И с ним Ломеллино, они приближаются! Розабелла, твоя догадка верна.
Едва дож договорил, как в зал вошел Ломеллино в сопровождении рослого молодого человека в роскошном греческом наряде.
– О повелитель, – обратился к дожу Ломеллино, – дозвольте представить вам графа Флодоардо, который смиренно просит вашего покровительства.
Флодоардо обнажил голову в знак почтения, снял маску и низко склонился перед знатным властителем Венеции.
Андреас. Я слышал, вы пожелали поступить на службу Республике?
Флодоардо. Таково мое устремление, если ваша светлость сочтет меня достойным подобной чести.
Андреас. Ломеллино отзывается о вас крайне лестно; если то, что он говорит, правда, как так вышло, что вы не желаете послужить собственной родине?
Флодоардо. Причина в том, что моей родиной не управляет Андреас.
Андреас. Насколько я понял, вы намереваетесь отыскать логово бандитов, которые в последнее время заставили венецианцев пролить столько слез?
Флодоардо. Если ваша светлость сочтет меня достойным своего доверия, я готов поручиться головой за то, что доставлю их в руки ваших подчиненных, причем без промедления.
Андреас. Для иноземца это задача нелегкая. Мне любопытно будет узнать, сдержите ли вы свое слово.
Флодоардо. Вот и отлично. Завтра, в крайнем случае послезавтра я выполню свое обещание.
Андреас. И вы даете его с такой решимостью? Но известно ли вам, юноша, сколь опасная это задача – застать этих преступников врасплох? Их никогда не удается найти там, где их ждут, они постоянно оказываются в самых неожиданных местах; они одновременно и нигде, и везде. В Венеции нет ни единого закоулка, незнакомого нашим шпионам, все они давно обшарены, и тем не менее усилия нашей полиции тщетны – никто не в состоянии отыскать, где они скрываются.
Флодоардо. Мне все это известно, и знание это меня радует, ибо дает мне возможность доказать венецианскому дожу, что действую я не так, как обыкновенный авантюрист.
Андреас. Исполните же свое обещание и дайте мне об этом знать. На данный момент закончим разговор, ибо никаким неприятным мыслям не дóлжно затмевать радость, которой посвящен этот день. Розабелла, не хочешь ли ты присоединиться к танцу? Граф, поручаю вам ее.
Флодоардо. В жизни еще мне не доверяли подобного сокровища.
Во время разговора Розабелла стояла, облокотившись на спинку дядюшкиного кресла. Она повторяла про себя слова Ломеллино: «Увидеть Флодоардо и не полюбить его так же сложно, как увидеть рай и не захотеть в него войти», она смотрела на юношу и понимала, что Ломеллино не преувеличил. Когда дядя попросил Флодоардо сопроводить ее в танцевальный зал, щеки ее залил нежный румянец и Розабелла засомневалась, принять или отклонить руку, которую ей немедленно предложили.
А должен вам сказать, прекрасные мои дамы, подозреваю я, что немногим из вас удалось бы повести себя в подобной ситуации сдержаннее, чем Розабелла. Дело в том, что телосложение Флодоардо, равно как и его лицо, которое, казалось, служило проводником в сердца всех, кто в это лицо вглядывался, и черты его, вылепленные столь тонко, что если бы некий ваятель решил представить образец мужской красоты, ему не понадобилось бы ничего добавлять или исправлять, – все это будто бы твердило в полный голос: «В груди этого юноши бьется сердце героя». Ах, дамы, любезные мои дамы, воистину подобный мужчина способен внести смятение в мысли и чувства бедной юной барышни – нежной, ни о чем не подозревающей!
Флодоардо взял руку Розабеллы и повел девушку в танцевальный зал. Здесь объединились роскошь и веселье, под сводами металось эхо звуков музыки, пол содрогался под ногами множества танцоров – тысячами прелестных групп отражались они в бесчисленных подвесках сияющих люстр. Флодоардо и Розабелла не проронили ни слова, пока не дошли до дальнего конца огромного зала. Здесь они остановились возле открытого окна. Прошло несколько минут – они не обменялись ни словом. Иногда они смотрели друг на друга, иногда на танцоров, иногда на луну, а потом опять забывали друг про друга, про танцоров, про луну и полностью погружались в свои мысли.
– Ах, синьорина, – заговорил наконец Флодоардо, – можно ли представить себе горшее несчастье?
– Несчастье? – повторила Розабелла, вздрогнув; она будто бы пробудилась ото сна. – Какое несчастье, синьор? Кто несчастен?
– Тот, кому рок судил наблюдать эти элизийские радости, но никогда в них не участвовать. Тот, кто, умирая от жажды, видит перед собой полную чашу, но знает, что она предназначена не ему.
– А вы, синьор, и есть этот изгнанник из элизия? Вы тот жаждущий, что стоит рядом с чашей, наполненной для другого? Так вы предлагаете мне трактовать ваши слова?
– Вы трактуете их совершенно верно; а теперь скажите мне, дивная Розабелла, или я не несчастен?
– А в чем заключен тот элизий, в который вам не суждено войти?
– Элизий там, где Розабелла. Я вас не обидел, синьорина? – сказал Флодоардо и с почтительной нежностью взял ее за руку. – Вас смущает подобная откровенность?
– Вы
