А уж на кухне бабушка неугомонная зовет-суетится:
– Марфа, ставь самовар!
– Щас, баб! – крикнула Марфуша ответно, расческу китайскую поторопила:
– Куай-и-дярр! [16]
Заурчала расческа громче, замелькали мягкие зубья ее в волосах русых побыстрее. Выбрала Марфуша бантик оранжевый и пару вишенок, дождалась, пока расческа дело свое доделает, и через перегородки – на кухню.
По плечу Марфуше наполнить самовар полутораведерный: налила воды, бересту подожгла, кинула в жерло черное, а сверху – шишек сосновых, за которыми они целым классом в Серебряный Бор ездили. Три мешка шишек набрала Марфуша за неделю. Подмога это большая родителям. И Москве-матушке.
Затрещала береста, Марфуша поверх шишек пук щепы березовой сунула, патрубок вставила, да другой конец – в дырку в стене. Там, за стеною – труба печная, общая, на весь их шестнадцатиэтажный дом. Загудел весело самовар, затрещали шишки.
А бабка уж тут как тут: едва молитву утреннюю прочла, сразу и печь топить принялась. Теперь уже все в Москве печи топят по утрам, готовят обед в печи русской, как Государь повелел. Большая это подмога России и великая экономия газа драгоценного. Любит Марфуша смотреть, как дрова в печи разгораются. Но сегодня – некогда. Сегодня день особый.
В свой уголок Марфуша отправилась, оделась, помолилась быстро, поклонилась живому портрету Государя на стене:
– Здравы будьте, Государь Василий Николаевич!
Улыбается ей Государь, глазами голубыми смотрит приветливо:
– Здравствуй, Марфа Борисовна. Прикосновением руки правой Марфуша умную машину свою оживила:
– Здравствуй, Умница!
Загорается голубой пузырь ответно, подмигивает:
– Здравствуй, Марфуша!
Стучит Марфуша по клаве, входит в интерда, срывает с Древа Учения листки школьных новостей:
...
Рождественские молебны учащихся церковно-приходских школ.
...
Всероссийский конкурс ледяной скульптуры
коня государева Будимира.
...
Лыжный забег с китайскими роботами.
...
Катания на санках с Воробьевых гор.
Почин учащихся 62-й школы.
Зашла Марфуша на последний листок: Учащиеся церковно-приходской школы № 62 решили и в Светлый Праздник Рождества Христова продолжить патриотическое вспомоществование болшевскому кирпичному заводу по государственной программе «Великая Русская Стена».
Не успела в личные новостушки соскочить, а сзади дед табачным перегаром задышал:
– Доброе утро, попрыгунья! Чего новенького в мире?
– Школьники и в Рождество кирпичи лепят! – отвечает Марфуша.
– Во как! – качает дед головой, на пузырь светящийся смотрит. – Молодцы! Эдак стену к Пасхе закончат!
А сам пальцем Марфушу в бок. Смеется Марфуша, подсмеивается дед в усы седые. Хороший дедушка у Марфуши. Добрый он и разговорчивый. Много, ох, много повидал, много порассказывал внучке о России: и про Смуту Красную, и про Смуту Белую, и про Смуту Серую. И про то, как государев отец, Николай Платонович, Кремль побелить приказал, а мавзолей со смутьяном красным в одночасье снес, и про то, как жгли на площади Красной русские люди паспорта свои заграничные, и про Возрождение Руси, и про героических опричников, врагов внутренних давящих, и про прекрасных детей Государя и Государыни, про волшебные куклы их, и про белого коня Будимира.
Щекочет дед Марфушу бородой своей:
– А ну, егоза, спроси свою Умницу, сколько кирпичей в Стене не хватает?
Спрашивает Марфуша. Отвечает Умница голосом послушным:
– Для завершения Великой Русской Стены осталось положить 62 876 543 кирпича.
Подмигивает дед нравоучительно:
– Вот, внученька, кабы каждый школьник по кирпичику слепил из глины отечественной, тогда бы Государь враз стену закончил, и наступила бы в России счастливая жизнь.
Знает это Марфуша. Знает, что никак не завершат строительство Стены Великой, что мешают враги внешние и внутренние. Что много еще кирпичиков надобно слепить, чтобы счастье всеобщее пришло. Растет, растет Стена Великая, отгораживает Россию от врагов внешних. А внутренних – опричники государевы на куски рвут. Ведь за Стеною Великой – киберпанки окаянные, которые газ наш незаконно сосут, католики лицемерные, протестанты бессовестные, буддисты безумные, мусульмане злобные и просто безбожники растленные, сатанисты, которые под музыку проклятую на площадях трясутся, наркомы отмороженные, содомиты ненасытные, которые друг другу в темноте попы буравят, оборотни зловещие, которые образ свой, Богом данный, меняют, и плутократы алчные, и виртуалы зловредные, и технотроны беспощадные, и садисты, и фашисты, и мегаонанисты. Про этих мегаонанистов Марфуше подружки рассказывали, что это европейские бесстыдники, которые в подвалах запираются, пьют огненные таблетки и письки себе теребят специальными теребильными машинками. Снились мегаонанисты Марфушеньке уже дважды, ловили ее в подвалах темных, лезли в писю железными крюками электрическими. Страшно…
– Марфа, сходи за хлебом!
Ну вот, придется на улицу идти. Неохота, конечно, с утра, да делать нечего. Натянула Марфуша кофту, накинула шубку свою старенькую, из которой уж выросла, сунула ноги в валенки серые, платок пуховый с печки стянула, на голову накинула.
А бабка ей рубль серебряный сует:
– Возьмешь белого ковригу да черного четвертинку. Сдачу не забудь.
– И мне папирос купи, внученька, – подкручивает усы дед.
– Весь дом и так прокурил… – ворчит бабка, платок на Марфушеньке завязывая.
А дед веселый бабку – пальцем в бок:
– Оки-доки, мы в Бангкоке!
– Вздрагивает бабка, плюется:
– Штоб тебя… черт старый.
Обнимает ее дед веселый сзади за плечи худосочные:
– Не шипи, Змея Тимофеевна! Ужо с пенсии я тебе насыплю.
– Ты насыпешь, Пылесос Иванович, жди! – отпихивает его бабка, но дед ловко целует ее в губы.
– Ах ты, волк рваной! – смеется бабка, обнимает его и целует ответно.
Марфуша за дверь выходит.
Лифт по праздникам не работает – не велено управой городской. Спускается Марфуша с девятого этажа пехом, варежкой красной по стенам изрисованным шлепая. Грязновато на пролетах лестничных, мусор валяется, лежит говно кренделями подзасохшими, да это и понятно: дом-то земский, а на земских Государь уже шесть лет как обиду держит. Слава Богу, Малая Бронная от опричников откупилась, а то было б и с ней, как с Остоженкой да с Никитской. Помнит Марфуша, как Никитскую крамольную жгли. Дыму тогда на всю Москву было…
Вышла Марфуша из подъезда. На дворе снег лежит да солнышко на нем блестит. И дети уж вовсю играют: Сережка Бураков, Света Рогозина, Витька-Слоник, Томило, парень из тринадцатого дома и какие-то шерстяные оборванцы с Садового. Играют они уже все Рождество в одно и то же, в опричников и столбовых. «Столбовые» усадьбу построили из снега, засели в ней. «Опричники» их обступили: «Слово и Дело!» «Столбовые» откупаются сосульками. Как токмо сосульки кончаются – «опричники» на приступ усадьбу «столбовых» берут. Вот и сейчас в усадьбу снежки полетели, засвистали «опричники», заулюлюкали:
– Гойда! Гойда!
Идет мимо битвы Марфушенька. В спину ей снежок попадает:
– Марфа, айда с нами лупиться!
Останавливается Марфуша. Подбегают к ней раскрасневшиеся Светка с Томилой:
– Куда прешь?
– Хлеба к завтраку купить надобно.
Шмыгает носом узкоглазый Томило:
– Слыхала, на Вспольном мальчишки по-матерному ругаются. На «х» и на «п».
– Ничего себе! – качает головой Марфуша. – А кто донес?
– Сашка-голубятник. Он Сереге позвонил, а Серега отцу своему. Тот – сразу в околоток.
– Молодцы.
– Сыграй с нами один круг! Будешь княгиней Бобринской.
– Не могу. Родители ждут.
Пошла дальше Марфуша.
Из двора выйдя, направилась в лавку Хопрова. Красиво украшена лавка – у входа две елки наряженные стоят, окна все живыми снежинками переливаются, в углу витрины – Дед Мороз со Снегурочкой в санях ледяных едут. Входит Марфуша в лавку, звякает колокольчик медный. А в лавке уж очередь стоит, но небольшая, человек тридцать. Встала Марфуша за каким-то дедом в ватнике китайском, на витрину уставилась. А там, под стеклом, лежит все, чем торговать положено: мясо с косточками и без, утки и куры, колбаса вареная и копченая, молоко цельное и кислое, масло коровье и постное, конфеты «Мишка косолапый» и «Мишка на севере». А еще водка ржаная и пшеничная, сигареты «Родина» и папиросы «Россия», повидло сливовое и яблочное, пряники мятные и простые, сухари с изюмом и без, сахар-песок и кусковой, крупа пшенная и гречневая, хлеб белый и черный. Да, придется ради хлеба и папирос дедушкиных всю очередь отстоять. Вдруг слышит Марфуша в очереди голосок знакомый:
– Полфунта кускового, ковригу черного, четвертинку «Ржаной» и повидла яблочного на гривенник.
