спокойного и замедленного.
Чему приписать все это?
Под влиянием охвативших его непонятных ощущений Мартин совершенно забыл о предостережениях Моро и сомнительных рассказах Сандока, словно ангел парализовал его волю и усыпил в нем чувство осмотрительности, осторожности. Он упоенно смотрел на распростершуюся над ним фигуру; теперь это была прекрасная обольстительная женщина, он видел страстную улыбку на лице, чарующем его до самозабвения, полную нежную грудь, трепетные полураскрытые губы… Сердце его колотилось, кровь волновалась все сильнее. Это был как бы сон и вместе с тем явь, он отчетливо видел пламя свечи, ткань полога, глаза его были открыты, но им овладело странное, доселе неизведанное блаженство.
Прошел почти час с того времени, как Мартину стало казаться, будто ангел спускается к нему. Комната, свеча, полог – все вдруг исчезло, он видел только обольстительную улыбку ангела, тот спускался все ниже и ниже, Мартин чувствовал его прикосновения к своему телу, хотел пошевелиться и не мог… он был очарован… заворожен…
Ангел неотрывно смотрел на него и мягким облаком сковывал его члены. Мартин не сопротивлялся, да и что могло сделать ему это видение, чего бояться? Все предостережения забыты, разрушены обаянием и нежностью ангела. Над самым ухом Мартина звучал неизъяснимо глубокий тихий голос:
– Не бойся ничего, я приведу тебя к вечному блаженству, переход короток, но труден, однако без страдания нет и радости!..
Мартин не шевелился; он чувствовал, как на грудь его навалилась страшная тяжесть; он хрипел; он видел близко над собой ангела, чувствовал его холодную как лед щеку на своем разгоряченном лице; он хотел закричать, но голос отказывался служить ему!
Настала минута несказанного страха и мук; Мартин ощущал уже прикосновение рук ангела к своей шее; они обхватывали ее железными тисками, сдавливали так, что он задыхался; он пытался разжать эти руки и приподняться…
Напрасно!..
Улыбка ангела была уже не ласковой, а зловещей. Холодный пот выступил у Мартина на лбу. Напрасно старался он оттолкнуть душивший его призрак. Закинутые за голову руки оставались неподвижны, они больше не принадлежали ему – он погибал!
Он стонал. Бурно вздымалась его широкая, крепкая грудь.
Нет слов описать весь ужас этого состояния, и все-таки мученик видел ангела пока еще над собой, а не на себе!
Но вдруг ему послышались какие-то чужие, непонятные ему голоса, все ближе и ближе; чьи-то руки начали тормошить его…
Роковой час миновал.
Моро и Сандок вовремя вошли в комнату, это их голоса уловил угасающим сознанием старый моряк, и для него они были лишь далекими отголосками.
Оба негра поспешили к постели, где Мартин лежал весь красный, как в горячке, с широко открытыми глазами.
– Какой тяжелый воздух тут в комнате! – воскликнул Сандок. – Чем это так пахнет? О бедный, бедный Мартин!
– Впредь будет верить в ангела! – пробормотал Моро, боязливо поглядывая на парившее как ни в чем не бывало над кроватью белое изваяние. Он вытащил согнутые руки Мартина из-под подушки и не без труда приподнял его за мускулистые плечи.
– Бери его за ноги, тащи скорей из комнаты!
Они вынесли хрипевшего моряка через коридор в парк, на свежий воздух, и положили его под дерево на мягкий мох.
Старые башенные часы глухо пробили час.
– О Мартин, добрый Мартин! – звал его Сандок, стоя перед ним на коленях и вытирая пот с его лба.
– Полно, Сандок, Мартин оживет. Теперь уж он поверит, сам испытал, как душит ангел; Моро тоже испытал, только он не ждал до конца, вовремя вскочил и убежал!
Прохладный и свежий ночной воздух благотворно подействовал на Мартина, а когда Моро принес в чашке воды и дал ему напиться, он полностью очнулся.
Не сразу сообразил он, что с ним произошло, и удивленными глазами посматривал на обоих негров.
– Очнулся, очнулся! – радостно восклицал Сандок. – Брат Сандок очень боялся за жизнь кормчего Мартина!
Мартин уже посмеивался над хлопотливой заботливостью негров.
– Черт возьми, – пробормотал он хриплым голосом, – прости, Господи, мои прегрешения, но какой-то дьявол с ласковой улыбкой пытался передавить мне шею.
– Ну что, кормчий Мартин теперь верит в ангела-душителя? – со скрытым торжеством спросил Моро, незаметно подмигивая своему собрату.
– Проваливай ко всем чертям! – огрызнулся Мартин. – Да, верю, черт побери!.. У меня до сих пор ломит все кости! Нет, брат, шалишь, меня теперь и десятком лошадей не затащишь на эту проклятую шелковую постель!
Сандок был вполне удовлетворен и хохотал во все горло, но заботливости своей не оставил.
– Добрый брат Мартин в состоянии будет ехать верхом?
– Поеду и даже скоро, но дай мне прийти в себя. Да, это была адская мука, и тот бездельник, для которого ты ее уготовил, вполне заслуживает подобной кары.
– О, Сандок сдержит клятву! Барон будет у ангела в покое смерти!
– Хотя бы при мне не называйте его ангелом! – воскликнул Мартин. – Не верю ни в ангелов-душителей, ни в привидения, но за этим что-то кроется. – И он покачал головой.
Тем временем Моро вернулся в комнату за револьвером и свечой. Выходя из покоя смерти, он накрепко запер высокую резную дверь.
Через час Мартин почувствовал, что силы его восстановились настолько, что он может сесть в седло.
– Пора ехать, – сказал он Сандоку.
Простившись с Моро, они вывели лошадей за ограду, вскочили в седла и пустились во весь опор, чтобы до рассвета попасть в особняк на улицу Риволи.
Мартин всю дорогу молчал, и при одном только воспоминании о случившемся его начинала бить дрожь.
XXIII. Тайна господина д'Эпервье
Спустя несколько дней Эбергард с распростертыми объятиями принимал в своем особняке двух друзей, до сего времени действовавших в соответствии с его убеждениями в отдаленной столице, – доктора Вильгельми и банкира Юстуса Армана.
Что касается художника Вильденбрука, то он опять пустился путешествовать и признался Юстусу, что все его желания сводятся к тому, чтобы снова оказаться во владениях уважаемого князя Монте-Веро и застать там самого владельца.
Эбергард сказал, что разделяет это желание, но так как дела пока что не отпускают его, он душевно радуется, что Вильденбрук отправился в Монте-Веро не сразу, а кружным путем.
Путешествие Вильгельми и Армана кроме посещения Парижа имело, как о том еще раньше догадывался Эбергард, более серьезную причину, которую они и не замедлили открыть князю.
За несколько недель до этого неизлечимо больной Ульрих, искавший себе облегчение в Палермо, скончался там от чахотки.
Кто поверит, что за какие-то два-три года эта страшная болезнь превратила в жалкий скелет некогда полного и сильного мужчину.
– Благодарите Бога, Эбергард, что вы его больше
