представление о том, во что суются люди и какие они идиоты.
Я нашел Синьяка очень хладнокровным, хотя, говорят, он весьма вспыльчив: мне показалось, что у него есть уверенность в себе и самообладание, вот и все. Мало с кем из импрессионистов у меня были – если были – такие беседы, без разногласий и неприятных стычек.
Он, к примеру, посетил Жюля Дюпре и восхищается им. Наверное, ты внушил ему мысль приехать и морально поддержать меня; спасибо за это. Я воспользовался своей вылазкой, чтобы купить книгу Камиля Лемонье «Люди земли». Я проглотил две главы: серьезно и глубоко. Жди, я пришлю ее тебе. В первый раз за несколько месяцев я взял в руки книгу. Это о многом говорит и очень благотворно действует на меня.
Как мог заметить Синьяк, у меня готово множество картин для отправки тебе. Мне кажется, моя живопись не пугает его.
Синьяк нашел – и это совершенная правда, – что я выгляжу здоровым.
Сверх того, у меня есть стремление и вкус к работе. Конечно, если каждый день мне, в работе и в жизни, будут пакостить жандармы и эти злобные бездельники, муниципальные выборщики, подающие петиции против меня избранному ими мэру (который поэтому держится за их голоса), я снова не выдержу, и это будет только по-человечески. Как я склонен думать, Синьяк скажет тебе что-нибудь в том же духе.
По моему мнению, мы должны решительно протестовать, чтобы не лишиться мебели и т. д.
Затем, право же, мне нужна свобода для занятия моим ремеслом.
Как говорит г-н Рей, вместо того чтобы питаться обильно и регулярно, я поддерживал себя по преимуществу кофе и алкоголем. Все это так, признаю, но что делать – мне приходилось слегка заводить себя, чтобы добиться той резкой желтой ноты, которой я добился этим летом. В конце концов, художник – мужчина непраздный[301], и не первому встречному бездельнику суждено раз и навсегда сразить его.
Если меня надо заключить в тюрьму или палату для буйнопомешанных – почему бы и нет? Разве Рошфор, а с ним Гюго, Кине и прочие не подали вечный пример жизни в изгнании, а первый – даже на каторге?
Хочу лишь сказать, что все это – за пределами вопроса о болезни и здоровье.
Конечно, человек выходит из себя в похожих случаях – я говорю не «в таких», ибо занимаю куда более низкое и второстепенное место, а «в похожих». Вот первая и последняя причина моего помрачения.
Знаешь ли ты эти строки голландского поэта?
ik ben aan d’aard gehechtmet meer dan aardsche banden[302].
Вот что я часто испытываю в минуты тревоги – прежде всего, – страдая «душевной» болезнью. Увы, я недостаточно владею своим ремеслом, чтобы выразить себя так, как я хотел бы.
Я останавливаюсь из страха перед повторением приступа и перехожу к другому.
Можешь ли ты мне выслать до своего отъезда
3 тюбика цинковых белил,
1 тюбик того же размера кобальта,
1, ультрамарина,
4, поль-веронеза,
1, изумрудной зелени,
1, свинцового сурика.
Это для того – если я вдруг найду средство продолжить работу, – чтобы я через короткое время мог снова работать в садах.
Ах, если бы меня ничто не допекало!
Давай хорошенько подумаем, прежде чем перебираться в другое место. Ты видишь, что на юге меня преследуют неудачи, как и на севере. Везде почти одно и то же. Думаю, не сделать ли мне безумие своим ремеслом, как Дега принял обличье нотариуса. Но я не ощущаю в себе достаточно сил для этой роли.
Ты говоришь мне о том, что называешь «подлинным югом». Выше сказано, почему я никогда не отправлюсь туда. Оставляю это по праву тем, кто совершеннее и целостнее меня. Я же годен лишь на то, чтоб быть посредником, кем-то второсортным, мелкой сошкой.
Сколь бы ни были сильны мои чувства или способности к самовыражению, я в том возрасте, когда плотские страсти понемногу угасают, и никогда не смогу выстроить внушительного здания на таком прогнившем и шатком прошлом.
А потому мне почти безразлично, что со мной случится – пусть даже я останусь здесь, – думаю, со временем моя судьба выровняется. Будем же остерегаться внезапных порывов – ты женишься, я становлюсь слишком старым, – ибо это единственная подходящая политика.
Надеюсь, до скорого. Пиши мне, не очень откладывая, и верь мне; прошу, передай привет матери, сестре и невесте, – твой брат, который горячо любит тебя.
Винсент
Скоро пришлю тебе книгу Камиля Лемонье.
756. Br. 1990: 760, CL: 583b. Полю Синьяку. Арль, среда, 10 апреля 1889
Дорогой друг Синьяк,
большое спасибо за открытку с вестями от Вас. Если мой брат все еще не ответил на Ваше письмо, полагаю, в этом нет его вины. Я и сам уже две недели не имею от него вестей. Он в Голландии и в эти дни женится. Я нисколько не отрицаю выгод брака, когда он совершен и человек спокойно устроился в своем доме, но похоронное торжество и т. д., прискорбные поздравления сразу двух семейств (хотя бы и культурных), не говоря уже о Вашем случайном появлении в этих аптечных склянках, где заседают допотопные чиновники, гражданские или церковные: честное слово, как тут не пожалеть беднягу, вынужденного явиться со всеми необходимыми бумагами в те места, где с жестокостью, неведомой даже самым свирепым людоедам, вас заживо женят, поджаривая на медленном огне вышеназванного похоронного торжества, именно заживо.
Очень благодарен Вам за визит, такой дружеский и благотворный, заметно поднявший мне настроение.
Сейчас я чувствую себя хорошо и работаю в лечебнице или неподалеку от нее. Так, я только что вернулся с двумя этюдами садов.
Вот беглые наброски с них: тот, что крупнее, – это бедная зеленая сельская местность с небольшими домиками, синяя линия Альпия, бело-синее небо. На переднем плане – участки земли с тростниковыми изгородями, где цветут небольшие персиковые деревья. Все здесь небольшое – сады, поля, сады, деревья, даже эти горы, как на некоторых японских пейзажах: вот почему меня привлек этот мотив.
Другой пейзаж, почти весь зеленый, с толикой лилового и серого, написан дождливым днем.
Рад слышать, что Вы нашли жилье, и хочу и впредь получать вести от Вас. Как идет работа, как выглядят эти места?
Моя голова теперь еще ближе к обычному состоянию, и пока что я желаю лишь одного: чтобы это продолжалось. Это будет зависеть в особенности от очень строгого режима.
По крайней мере, первые несколько месяцев я собираюсь оставаться здесь: я снял квартиру из двух крошечных комнаток. Но порой мне непросто вернуться к жизни из-за громадной внутренней безысходности.
Право же, это беспокойство… кто в наши дни способен жить, не подхватив его?
Лучшее утешение, если не единственное лекарство, как мне представляется, – это тесная дружба, хоть у нее и есть недостаток: она укореняется в нашей жизни прочнее, чем это может быть желательным в дни сильных страданий.
Еще раз спасибо за Ваш визит, который доставил мне столько радости.
Крепко жму руку в своих мыслях.
Всегда Ваш Винсент
Адрес до конца апреля: площадь Ламартина, 2, Арль.
760. Br. 1990: 763, CL: 585. Тео Ван Гогу. Арль, воскресенье, 21 апреля 1889
Дорогой Тео,
когда придет это письмо, ты, вероятно, уже вернешься в Париж. Желаю большого счастья тебе и твоей жене.
Очень признателен за твое сердечное письмо и за купюру в 100 франков, которая была в нем.
Из 65 франков, которые я задолжал, я заплатил своему хозяину только 25 – мне пришлось оплатить авансом за 3 месяца комнату, где я не буду жить, но куда сложил свою мебель, и, кроме того, с дюжину франков ушло на разные расходы по переезду и т. д.
Затем, моя одежда была не в самом блестящем состоянии – когда я стал выходить, потребовалось купить что-нибудь новое, – я взял костюм за 35 франков и отдал 4 франка за 6 пар носков. Итак, от купюры осталось всего несколько франков, а в конце месяца нужно снова расплачиваться с хозяином, хотя можно попросить его подождать несколько дней. В лечебнице я оплатил счет по сегодняшний день, и внесенного задатка хватит почти до конца месяца.
В конце месяца я хотел бы вновь оказаться в лечебнице для душевнобольных, которая есть в Сен-Реми, или в другом таком же заведении – господин Саль говорил мне о ней.
Извини за то, что не останавливаюсь подробно на всех за и против такого поступка.
Мне пришлось бы слишком сильно напрягать голову, чтобы говорить об этом.
Надеюсь, достаточно сказать, что я чувствую себя совершенно неспособным снять новую мастерскую
