Я помню, суфийский мистик говорил мне, что звук, даже не слышный для слуха, создает формы. Не так ли мы можем думать о творческом слове Божием? Бог произносит слово, говорит: Гряди! – и это слово, этот звук становится светом, и свет становится цветом, цвет становится формой, форма вырастает в тварный мир. Я даю вам эти образы как то, над чем стоит подумать, потому что даже неверное утверждение может натолкнуть на более совершенные мысли, в более верном направлении, которое не предполагается самим утверждением.
Посмотрим еще на хаос, который родился из творческого слова Божия. Когда мы думаем о хаосе, мы всегда думаем, что нечто стройное было разрушено, мы думаем о хаосе как результате бомбардировки, как следствии урагана. Но есть другое содержание в хаосе. Первичный, изначальный Хаос не есть разрушение чего-то, что было прежде, первичный Хаос – это совокупность всех возможностей, которые Бог вложил в тварный мир. И эти возможности оживут, станут реальностью, потому что мы знаем из Библии, что над этим хаосом парил, веял Дух Святой. И из этого хаоса, в котором содержатся все возможности, еще цельные, неповрежденные, Дух Святой вызывает раз за разом красоту Космоса – Космоса, который означает лад, красота. Опять-таки, когда читаешь Библию, меня каждый раз поражает рассказ о шести днях творения (Быт 1). Мы видим эти шесть дней в развитии. Но каждый день начинается с вечера и становится днем. Потому что каждый день – только начало, только подготовка, это еще не полнота. И мы видим, как из этого хаоса, над которым парит Дух Святой, из которого Дух вызывает все таящиеся в нем возможности, одна за другой возникают эти возможности и становятся реальностью, возникают одна за другой, одна из другой.
Здесь, может быть, стоит упомянуть, что Бог творит все, «создает» вещи не как ремесленник, который делает их и пускает в существование. Бог создает все свободным в становлении. И – я не собираюсь пускаться в речь о свободе, но есть этимология русского слова «свобода», которая производит это слово от «быть самим собой». Вот что Бог дает нам в качестве свободы: не безграничное самоволие, не независимость от нашей собственной природы, от нашего призвания или от Него, это приглашение стать тем, чем мы призваны быть, чем Он возмечтал нас, чем Он призвал нас быть и становиться.
И еще одно глубоко поражает меня. Человек появляется не как последний член прогрессии, это не самая лучшая обезьяна, которая еще развилась и благодаря легкому содействию, поддержке со стороны Бога составила следующий шаг эволюции и стала человеком. Чтобы создать человека, Бог берет основной материал тварного мира – землю, прах, – который присущ всему, что сотворено, всему существующему. И человек, потому что он создан из праха земного, сродни всему тварному, он в единстве со всем. Глядя на него, все тварное может узнать себя уже на пути к большему совершенству. Мне кажется, это потрясающе, это чрезвычайно важное понятие, потому что, когда Бог через Воплощение становится человеком, Он становится человеком в этом основном смысле, Он становится причастным тварному праху, и это Его сродняет не только с человечеством, которое Он пришел спасти, потому что человечество пало, но Он сродни всему миру, начиная с малейшего атома и вплоть до величайшей галактики. Все может посмотреть на Него, на материальность Его тела, исполненного Божеством, в котором живет Божество, и увидеть себя таким, каким оно призвано быть: себя во славе, себя уже таким, каким станет, когда Бог будет все во всем (1 Кор 15:28).
И такое видение, мне кажется, чрезвычайно важно для нас, и не только – не столько! – в терминах экологии, но в плане нашей связи со всей вселенной. Святой Максим Исповедник говорил, что человек был создан с призванием стать единым с Богом и вести всю тварь от материального в духовное, иначе говоря, к приобщенности (а это означает – общность жизни, единство) с Богом и Творцом. И мы это не исполнили, мы совратили мир с предначертанного ему пути.
Но если это так, тогда красота, как я старался передать вам, неразрывно связана с истиной, которая, в свою очередь, есть неистребимая реальность Бога и того, в чем действует Бог. Святой Ириней Лионский говорит, что слава Божия – это до конца совершенный человек. Мы не достигли своего совершенного исполнения, и в результате окружающий нас мир стал изуродован, он искажен, но и мы, и тварный мир призваны войти в тайну Христову. И это становится возможным благодаря красоте, которая есть Сам Бог, которая позволяет нам созерцать Его в тайне сотворенного Им мира, созерцать Его в каждом человеке вокруг нас, созерцать Его даже в себе самих, пусть еще только как слабо брезжущий свет; вот что красота и истина совершают в тварном мире, через него. Потому что все передается нам через материальность: мы слышим слова, мы видим вещи, мы приобщаемся тому, что нам явлено, и далее, за пределом очевидного – приобщаемся Тому, Кто есть Творец всего.
«Я хочу поделиться с вами всем, что накопилось…»{247}
После многих лет, что я веду беседы, этот ряд бесед я начинаю в состоянии некоторого недоумения. Я столько раз говорил перед вами о самом сокровенном – о том, что собрал за многие годы жизни, что, кажется, теперь могу только повторяться, и вам от этого не будет ни пользы, ни удовлетворения. А вместе с этим у меня с каждым годом восстают мысли и суждения, возникают картины о Боге, о человеке, о жизни, которыми мне хочется поделиться.
В прошлом году я вел беседы на английском языке и говорил в течение всего года о Ветхом Завете, подготовляющем нас к познанию Христа и одновременно открывающем перед нами познание о Боге, познание о человеке, познание о всем мире, который создал Бог, – познание мира сначала во всей его красоте, гармонии, глубине, а затем в страшном его распаде и разрушении, в том, что мы называем падением и что можем наблюдать в нашей жизни. Человека, увы, невозможно рассматривать как образ Божий, который только открывает Божественную красоту, и гармонию, и познание о Нем. Человек пал, и потускнело его видение, омрачились мысли, переменилась его жизнь к худшему, взаимные отношения уже стали не райские, даже отношение человека к самому себе перестало быть таким, каким оно должно быть и было изначально. И в результате весь мир заколебался. И вот нам надо вглядеться в то, к чему мы были призваны, какая красота нам была предложена как возможность и как данность, которую надо было осуществить, и что мы из этого сделали, и что нам надлежит сделать для того, чтобы выполнить свое призвание.
Летом у нас был епархиальный съезд на тему «В чем православные изменили своему призванию»{248}. Это заглавие дал я сам и за него ответствен. После съезда я получил длинное письмо, где говорилось, что и тема, и разработка были бессмысленны: нечего критиковать православие – оно совершенно. Конечно же, я не предполагал отрицательную оценку православия как такового, но это суд над нами. Православная вера, сколько возможно, совершенна, а православные, кроме как в лице святых, далеко не совершенны, – каждый может это сказать с большой болью о себе самом, каждая община о себе самой, каждая Церковь о себе самой. И не потому, что поставленные идеалы недостижимы, а потому, что мы нашу веру как бы постигаем умом, с доверием принимаем то, что опытно познали святые, и этим довольствуемся. И перед нами задача: осуществить то, к чему нас призвал Господь, и призвал не только словом, но примером, но жизнью и смертью Своей, и к чему Он нас приобщил Своим Воскресением и даром Святого Духа.
Много-много лет тому назад, когда я был еще подростком, отец мне сказал: «Возьми за правило думать больше, чем читаешь, потому что твоя память всегда будет действовать быстрее, чем ум и сердце». Я положил это правилом во всей своей духовной и умственной жизни, и то, что я стараюсь вам передать в этих беседах, это не плод собирания мыслей или сведений из источников, это мысли, которые постепенно у меня родились, росли, углублялись, зрели в течение семидесяти с лишним лет теперь в связи с чтением Ветхого и Нового Завета и отцов Церкви. То, как я буду представлять вещи, может быть, вам покажется немного необычным, но я могу с уверенностью сказать, что это не противоречит тому, чему меня научили и Священное Писание, и отцы Церкви, и большие люди духовного и богословского опыта. И я вас прошу то, что я скажу, выслушать, но выслушать с открытостью: с одной стороны, с готовностью воспринять то, что вам, может быть, покажется новым, а с другой стороны, воспринять это с готовностью самим критически продумать услышанное. Не обязательно «критикуя» то, что я скажу, а – не принимая то, что я скажу, без размышления.
Еще несколько вступительных моментов. Не так давно меня просили написать предисловие к книге об иконописце Леониде Александровиче Успенском{249}. Я его знал многие годы. Мы с ним познакомились, когда мне было лет семнадцать, и умер он не так давно. И когда я стал задумываться над тем, что я могу о нем сказать, меня поразило, что мы в течение многих лет стояли в одном храме{250} почти рядом, потому что храм был малюсенький, молились вместе на всех службах и никогда друг с другом не разговаривали – нам было достаточно быть друг со другом и вместе уходить всем существом в богослужение.
