Рассказ об уральских поползновениях усугубил недовольство Петра.
- Так ты чего просишь: тагильский стан разорить?
- Зачем? Пусть платят мне с каждого пуда металла, через него пропущенного. Можно натурой, то бишь тем же самым металлом - это ежели вопрос по вывозу благоприятно решится...
- Ладно...
Царь принял у денщика раскуренную трубку, затянулся, выдохнул. Усмехнулся глазами, заметив, как меня перекосило - после болезни я терпеть не мог табачный дым, хотя раньше, случалось, покуривал. За компанию, во время официальных пьянок.
- Ладно, ступай. Кондиции с Яковом обсудишь. Скажи ему, чтоб составил промеморию: я рассмотрю.
В лице Акинфия Демидова Россия лишилась превосходного дипломата. Этот мужик с плечами молотобойца - плотный, будто сам отлитый из чугуна - вопреки внешности, очень умен. Он тонко понимает момент, когда следует прекратить безнадежные атаки и встать на путь переговоров. Не успели мы с Брюсом (невзирая на дружбу, жестоко от имени казны торговавшимся) согласовать условия выкупа царской доли, как что-то почуявший 'чугунный принц' объявился в Петербурге. Дальше игра пошла уже втроем. Эфемерные коалиции то с одним, то с другим противником, поиск варианта, способного устроить всех - прошло недели три, пока согласие было найдено. С Демидовым у меня, при всех противоречиях, общий интерес был: загнать в Европу сколько возможно уральского железа. Как делить выручку от этой коммерции - здесь начинались разногласия. Однако вполне преодолимые. Для пользы дела я даже отказался от роялти за вальцованный металл, в обмен на соглашение о гарантированных поставках оного по твердой цене. Не время мелочиться: прошедшей осенью Вышневолоцкий канал пустили в ход, теперь многолетние запасы полосового железа, мертвым грузом осевшего в верхневолжских городах, стало возможно доставить на Ладогу. Дешево доставить - это важно.
С Брюсом (вернее, стоящим за его спиною Петром) трудностей оказалось больше. Ссылаясь на острую нужду в деньгах, царь требовал завершить выкуп в нереальные сроки: год или два. Ожидаемая прибыль заведомо не покрывала требуемых сумм, привлекать же кредитные средства представлялось опасным. Бог знает, какие новшества в законах воспоследуют на другой день после оплаты (да-да, конечно, совсем без ведома царя, откуда ему знать...) и не придется ли даром бросить выкупленные активы, вернув казне. Требовались гарантии. Без них выкупная операция выглядела просто похабно - как шарлатанский способ выдавить из меня побольше серебра. Здесь нашлась почва для стачки нашей с Акинфием; государю пришлось свой превосходный аппетит на деньги ввести в разумные рамки.
От экспортной монополии мы отказались, посчитав более выгодным вернуться к уплате фиксированной пошлины с пуда. Без этого груза железоторговая компания резко полегчала. Казенную треть поделили пополам - после этого у меня и у партнеров-соперников оказалось по пятьдесят процентов. Ладожский завод их по-прежнему не интересовал: вероятно, положение младших компаньонов Демидовым казалось зазорным. А еще, при покупке заводов или иных маетностей они твердо держатся правила покупать дешево. Никогда не дают настоящую цену. Пришлось выкуп государевой доли взять на себя, постаравшись под благовидным предлогом увеличить рассрочку, сколько можно.
Благовидный предлог имелся в наличии; пожалуй, даже не предлог - вполне веская причина требовать послаблений. За время моего отсутствия почти половина работников разбежалась. А в силу действующих у нас порядков, людей надлежит сначала купить, только потом поставить в работу. От уплаты им жалованья сие не избавляет! Эта цена крепостных составляет громадный перерасход для русского заводчика, в сравнении с его соперником из Европы. Представьте конские бега, в коих одна из лошадей стреножена - действие рабства на коммерцию примерно такое же.
Раз государство препятствует вольному найму - пусть предоставит льготы, способные возместить сию невыгоду. Вот мысль, которую я старался довести до Брюса, а через его посредство - до царя. Иногда же, злоупотребляя расположением собеседника, срывался в праздные рассуждения о государственном порядке.
- Знаешь, Яков Вилимович - наши попытки догнать Европу напоминают погоню галеры за парусной эскадрой. Гребцы изнемогают от трудов, подгонялы-кнутобойцы тоже все в мыле, капитан охрип от ругани - а дистанция не сокращается. Или сокращается, пока штиль. Но только подует ветерок - мы опять безнадежно отстаем. Так и будет, пока не установим паруса, сиречь благоприятные коммерческим промыслам законы.
- Александр Иванович! Ты же знаешь, насколько болезненно воспринимает благородное сословие любой намек на ограничение владельческих прав. Веди себя, наконец, как разумный человек: делай, что в твоих силах, и не мечтай о невозможном.
Упрек в неразумии был явно несправедлив: я отнюдь не пренебрегал возможным. Жаль только, что эти возможности произрастали на большой беде.
Летом двадцать второго года был сильный недород. Несколько месяцев спустя люди начали мереть от голода. На дороги выплеснулись тысячные толпы бродяг и нищих. Народ массою бежал в Литву; драгунские полки на границе не могли остановить беглых, даже стреляя по ним, как по неприятелю. Разбойничьих шаек развелось великое множество: у самого Петербурга от них проезду не стало. Столичные немцы шепотом рассказывали друг другу несусветные ужасы: будто бы шайка числом девять тысяч, под командою отставного полковника, собирается сжечь город дотла и перебить всех иноземцев. Полагаю, число разбойников преувеличили стократ; чин атамана - пропорционально.
Для меня в этом хаосе имело смысл, что государь позволил ингерманландским помещикам ожилять беглецов на своих землях, возмещая прежним владельцам за мужчину по десять, за женщину по пять рублей. Цена весьма льготная, главное же - имелась возможность выбрать, кто пригоден в заводскую работу. Купив деревню, состоящую в паре полуразвалившихся хижин, я уже к началу весны вписал туда, по бумагам, душ пятьсот (может, и больше - точного числа не помню). Мог бы набрать тысячи, да кормить было нечем. Указав принимать в дальнейшем только грамотных либо владеющих ремеслами, отправил приказчика в Данциг скупать хлеб, чтобы с началом навигации поставить на его перевозку все компанейские галиоты. Единственный раз вышла такая оказия, что петербургские цены стояли намного выше польских.
Окрестные чухонцы страдали от голода в равной мере. Которые не были еще розданы помещикам - искали, за кого бы заложиться, или продавали собственных детей. Дешево. Случалось, и даром отдавали: чтоб только новый хозяин кормил. Годовалых младенцев предлагали великое множество, по пятьдесят копеек за душу - только куда их девать? Шансов выжить без материнской заботы у них почти нет, а подушное платить за каждого придется, живого или мертвого. Так и вспомнил брошенных псам грудничков на Богуславском шляхе. Детишек постарше - покупал. Раздавал в заводские семьи, обещая бабам рубль с головы, если через год будут живы.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
