class="p">Со спокойным сердцем к адским котлам
Я сверну от райских садов,
Если первый же ангел не скажет мне там
По-родному: «Братец, здоров!»
Захотевший хоть слово твое погубить
Пускай прежде в последнем бою
Рушит смертью и пламенем тверди три:
Тело, сердце, песню мою.
Ты мой хлеб ржаной и любимый май,
Песня предков, грядущность полей.
Без тебя, не с тобою не нужен мне рай
На душе,
В небеси,
На земле.
Парни молчали. А он смотрел и ничего не видел. Потом, вскинув ресницы, он заметил, что поэт стоит перед ним и сурово смотрит ему прямо в глаза.
Понимая, что у него вот-вот подогнутся колени, Алесь опустил ресницы, чтобы не смотреть. Две руки сжали плечи Алеся. Он почувствовал, как лег на его лоб, над левым глазом, поцелуй, который пах сигарой, кажется, какими-то сухими травами и немного вином.
Петербург спал. Под дугою мостика дремали гулкая темень и черная вода. Они шли втроем и молчали. Горели далеко-далеко друг от друга фонари.
Поднимался ветер: видимо, опять на дождь.
Поэт шагал между друзьями молчаливый и немного угрюмый.
— У вас на Днепре сады?
— У нас сады, — ответил Алесь.
— И у нас сады.
— Я знаю. Мой дед рассказывал...
— Откуда знал?
— Несколько лет назад мне попала в руки рукопись вашего «Великого льоха». Ты, Кастусь, может, не читал, там одна душа вынуждена вечно летать.
— Какую имеешь в виду? — спросил поэт.
— Душу девочки. Которая увидела на Днепре золотую галеру Царицы и улыбнулась ей. И вот мучается, пока не раскопают большой склеп.
Чи я знала, ще сповита,
Що тая цариця
Лютий ворог Украины,
Голодна вовчиця.
Шевченко смотрел на него настороженно.
— На этой галере ехал мой дед.
— Почему?
— Царицу связывают с именем моего прадеда. Когда первый раз ехала в Могилев... И потом в Крым.
— Довольно неприятно.
— Я не оправдываюсь, — вскинул голову Алесь. — Прадед отказался бросить Днепр, хоть она его и звала.
— Разве я что-то говорю, — заметил поэт. — Тут уж не царица, а просто свела судьба твоего предка с женщиной. А женщины они все равно женщины, в запаске или в роброне.
Ветер, против которого они шли, относил дорожку света от фонаря, и она — наискосок — трепетала в воде.
— Ты не обращай на это внимания, хлопец, — словно даже пристыжено сказал Шевченко. — И на «льох» не обращай. Я тогда был молод. Жесток.
— Вы и сейчас такой, — упрямо заметил Кастусь. — Другому вас не научили, батька. И хорошо.
— Ты князь? — спросил поэт у Алеся.
— Да.
— Ну вот. А я бывший крепостной. И что из того, что мы рядом идем тут и ты друг Зыгмунта и пишешь такие стихи. Полагаю, принимая во внимание их, наши расчеты на золотую галеру закончены. А?
— Они давно закончены. Мой дед враждовал со всем этим еще до моего рождения. Полагаю, и до вашего. Он, кстати, знает ваши стихи.
— И что он говорит? — улыбнулся Шевченко.
— Сказал: «Я бы этого хохла не в солдаты, а министром просвещения вместо дурака Уварова».
Все засмеялись.
— Ну, мы бы просветили, — улыбался поэт в седые усы. — Ты, правда, не страдай, хлопец, за ту галеру. Идешь той же дорогой, как и люди правды, любишь несчастный свой край, служишь ему, а остальное — дело десятое. Скажи ты мне, откуда ты набрался всего такого, язык откуда знаешь?
— Меня несколько лет воспитывали в крестьянской хате. Это называется у нас «дядькованье».
— Справедливый обычай. Так это, стало быть, ты такой и вышел?
— Вы сказали о той девочке. А я — как раз вон там — видел царя, ехавшего в ландо. Правнука той, которая любила моего прадеда. Встретились глазами...
— Ну и как, шевельнулось что-нибудь?
— Шевельнулось, — ответил Алесь. — Ненависть.
Начался дождь. Тарас шел, искоса поглядывая на парней. Вышли к Неве.
— Хлопцы, — обратился вдруг к ним поэт, — вы видите, что там?
На том берегу, под аркой самого страшного здания в империи, словно глаза, сияли два красных фонаря. Смотрели, отражаясь в воде.
— Вот, — продолжал Шевченко. — Глаза под архангельской аркой... Я вас к трусости не призываю. Но вы все-таки как можно остерегайтесь. Чтобы больше успеть. У вас ведь даже хуже, чем у нас. И поэтому делайте все, чтобы дольше не попадать в их руки. Я вот попал и погубил жизнь. Мне сорок четыре, а жить осталось мало. Считанные годы был на воле. Да и то — разве это воля? Жизни конец, а не сделал ничего.
— Батька, — произнес Кастусь с укоризной.
— Это правда, сынок. К сожалению, правда.
— Мы не собираемся вас утешать, — понизил голос Кастусь. — А только... гибнет народ, если в начале его дороги не появится такой, как вы, без компромиссов. Если литературу делают холуи или трусы. Они не думают, что писатели — будто бы облик народа и что каждый их шаг в трясину — компрометация народа. Словом, вы знаете, что нет причины говорить вам неправду. Вы сделали много, хоть, возможно, меньше, чем могли бы... Но ведь та проклятая солдатчина, она ведь достойна лишних стихов! Она ведь каждого, кто не пошел ради родины на все, заставит захлебнуться от стыда. «Вот, врал вместо того, чтобы идти на сечу. Вот, подыхаю без доброго слова, а его все любят...» Батька, вы просто, как каждый человек, не умеете оценить всего, что сделали.
— Вы думаете, вы конец? — спросил Алесь. — Вы — начало. То, что мы любим вас, что мы учимся у вас любить родину — это что? Со временем — вы, наверно, уже не доживете, да и мы не доживем, — мириады людей сольются в любви к вам, потому что вы нигде не уступали, потому что дело ваше — благородное, потому что такой любви, как ваша, еще поискать на земле. Такой любви, когда один человек спасает целый народ. Один! И вы думаете, что каждый из нас не завидует вам?
Дождь шел улицами и площадями большого города.
— Вам жалко нас, — продолжал Алесь. — Вы показываете нам на эти врата. А сами вы думаете о том, о чем и прежде... Да как вам могло
