к бревну с ободранной корой, положив руку на торчавший сук и небрежно закинув ногу на ногу. Рядом с ней стояла ивовая корзина с безделушками индейской работы.
Хотя я подъехал почти вплотную, она как будто не заметила моего присутствия, не пошевельнулась, даже не подняла глаз, упорно устремленных в землю. Она сидела так неподвижно, что ее можно было принять за бронзовую статую благороднейших пропорций. Поза ее была полна грации. Красивая рука, закинутая за сук, и крупное тело, отчетливо выделявшиеся на фоне белого ствола, могли бы послужить моделью для скульптора. Но даже неискушенный в искусстве взор не мог не остановиться на этой картине с восхищением.
Не знаю почему, я невольно придержал лошадь, хотя индианка ни словом, ни жестом не пригласила меня остановиться. Наоборот, я заметил, что мой поступок был ей неприятен. Девушка не изменила позы и не подняла глаз, но брови ее сдвинулись. После такого приема мне, конечно, следовало уехать и я сделал бы это, если бы не чувствовал себя неловко. Остановившись так близко от девушки и позволив себе ее разглядывать, я, несомненно, проявил невоспитанность и отлично это сознавал. Правда, это была индианка, но не совсем обычная скво. В ней было много благородных черт, которым позавидовала бы не одна белая девушка. К тому же я знал, что она жертва любви столь же страстной, сколь и безнадежной, и это облагораживало ее в моих глазах.
В то время мне не приходилось опасаться, что моя любовь останется неразделенной, поэтому я был полон сочувствия к чужому страданию. Именно эта смутная жалость и заставила меня остановиться, чтобы попробовать утешить девушку. Однако ее неприветливость поставила меня в затруднительное положение. Что было делать? Промолчать и отъехать? Но это значило признаться в бестактности, что очень тяжело для мужского самолюбия. Я все-таки решил заговорить.
«Может быть, она не узнала меня, — подумал я. — Ей стоит только поднять глаза, и она вспомнит, что я друг Белого Орла. Это поможет завязать разговор, и мой поступок уже не покажется ей таким грубым. Ну, будь что будет!»
— Су-ва-ни!
Индианка посмотрела на меня, и ее глаза гневно сверкнули, но ответа не последовало.
— Су-ва-ни! — повторил я самым ласковым тоном. Разве ты не помнишь меня? Я друг Белого Орла.
— А какое дело до этого Су-ва-ни? У нее нет слов для тебя, можешь ехать дальше!
Такой решительный отпор усложнял положение, и я продолжал с некоторым смущением:
— Я как раз собираюсь навестить Белого Орла. Может быть, у тебя… может быть, ты хочешь что-нибудь передать ему?.
— Су-ва-ни ничего не хочет передавать Белому Орлу! с негодованием воскликнула она, презрительно вскинув голову. — А если бы и хотела, то не выбрала бы для этого такого же бледнолицего лжеца, как он сам. Ты думаешь, что если ты белый, так можешь оскорблять индианку, как тебе нравится? Со своими ты так себя не ведешь!
— Поверь мне, я не хотел тебя обидеть! Я знаю, что произошло в тот вечер между тобой и моим другом Уингроувом, только поэтому я и решился заговорить. Ведь я был рядом и не мог не слышать вашего разговора.
Она опять прервала меня презрительным восклицанием, и взгляд ее при этом был полон злобы и насмешки.
— Ты знаешь слишком много, а может быть — слишком мало, мой храбрый победитель пумы! Су-ва-ни не просит тебя вмешиваться в ее дела. Хватит у тебя хлопот и со своими! Сту-пай-ка, займись ими скорей!
— В чем дело? Что ты говоришь? — испуганно спросил я, заметив многозначительность ее слов и взгляда и внезапно ощутив беспокойство. — Что-нибудь случилось?
— Поезжай и посмотри сам, вместо того чтобы терять время на разговор со скво, как вы нас называете. Поторопись, а то твой колокольчик будет сорван и растоптан, как тот, что ты так гордо носишь на груди. Волк ночевал в логовище оленя, и его жертвой будет желтая лань. Су-ва-ни очень рада! Не одно ее сердце будет страдать из-за подлого бледнолицего обманщика. Ха-ха-ха! Торопись, отважный убийца пумы! Поезжай, но тебя ждет только горе, потому что ты опоздал, опоздал, опоздал!
Еще раз расхохотавшись полубезумным смехом, она схватила корзинку, вскинула ее на плечо и поспешно удалилась. Ее слова, мало понятные, но пугающие, на минуту лишили меня способности говорить и действовать, иначе я остановил бы ее, чтобы выяснить их подлинный смысл. Но она исчезла в кустах, прежде чем я очнулся от изумления.
Глава XXX
ГРОЗА В ЛЕСУ И В СЕРДЦЕ
Я повернул лошадь на дорогу и покинул поляну совсем не в том настроении, в каком выехал на нее. Зловещие слова индианки наполнили мое сердце самыми мрачными предчувствиями. Своим грозным пророчеством она не просто хотела досадить мне. Для этого у нее не было причин. Вместе с тем ее осведомленность о прошлом доказывала, что она говорит правду.
«Убийца пумы. Поезжай, но тебя ждет только горе. Твой колокольчик будет сорван и растоптан, как и тот, что ты так гордо носишь на груди…»
Нет! Такие намеки не могли быть только догадкой! «Желтая лань», — конечно, это относилось к Лилиен Холт. Но чьей жертвой должна она стать и каким образом? Кто тот волк, что ночевал в логовище оленя? Я лихорадочно задавал себе эти вопросы и не находил ответа. Но достаточно было того, что Лилиен Холт в опасности. Я вспомнил последние слова индианки, все еще звучавшие у меня в ушах: «Ты опоздал, опоздал, опоздал!»
Я пришпорил коня и помчался вперед со всей быстротой, какую позволяла лесная тропа. Меня терзали сомнения и страх. Легче было бы встретить несчастье лицом к лицу, чем терзаться ужасными подозрениями и предположениями! Волк? В каком образе? Грозящая Лилиен опасность? Какая?
Сама природа, казалось, прониклась моим настроением, словно и ее смутили прорицания индианки. Грозовая туча, черная, как крылья грифа, внезапно заслонила солнце. Огненные стрелы пересекали небо, едва не задевая верхушки деревьев, над которыми непрерывно раскатывался гром. Редкий, крупный дождь, словно капли
