619
И это окажется общим, ведь все мы выпьем за любовь!
Лучшие девушки Москвы как-то подозрительно отнеслись к этому витийству, они переглянулись и молча выпили.
Сашу не остановила их сдержанность, он продолжал в том же возвышенном стиле, словно утратив ориентировку в окружающем. Сыпал Мандельштамом и Пастернаком, рассказывал истории из жизни знаменитостей, о которых наши подруги сроду не слышали, замечательно рассуждал о том, как по московской весне бродят тысячи одиноких и не догадываются, что самый нужный, единственно нужный человек только что прошел мимо, бросив беглый, неузнающий взгляд, опустился на ту же садовую скамейку, задел локтем в дверях магазина, счастье часто бывает рядом, только мы не знаем его в лицо. Естественно, все это требовалось для того, чтобы оттенить редкую удачливость Саши и Юрушки, ведь «лучшие девушки Москвы»…
Надо сказать, что наши приятельницы, несмотря на все Сашино красноречие, стихи, обильный стол и серьезные возлияния, оттаивали медленно. Даже Нина, встрепенувшаяся было на улице, опять подморозилась. В какой-то момент они дружно встали, извинились и отправились в туалет. Отсутствовали они так долго, что я вторично окрылился надеждой на освобождение. Правда, сейчас не без некоторой досады. О чем сказал Саше.
– Господь с тобой! Они вернутся. Неужели ты не видишь, что они очарованы? Просто стесняются. Девственные, не испорченные цивилизацией души.
Саша оказался прав. Беглянки вернулись оживленные, улыбающиеся, какие-то одомашненные, видимо, туалетные переговоры окончились в нашу пользу.
– Небось думали, что мы динаму скрутили?- кокетливо сказала Нина и ущипнула Сашу за ухо.
– Никогда!- пылко вскричал Саша.- Я знал, что вы придете, что ты придешь! Позволь говорить тебе «ты». «Вы» лишено сердца!
Ты придешь и на голос печали,
Потому что светла и нежна.
Потому что тебя обещали
Мне когда-то сирень и луна.
Выпьем, Юрушка, за наших прекрасных подруг! За нашу встречу!
– Бывают в жизни встречи, и то лишь иногда,- вдруг проговорила молчаливая Оля.
Саша был потрясен:
620
– Как вы хорошо сказали!
– У нас на Восьмое марта поэт выступал,- чуть ревниво вмешалась Нина.- Коноплев. Он в этом… Союзе писателей работает. Со сцены травил неинтересно, а на междусобойчике хорошие стихи читал.
– Ты знаешь поэта Коноплева?- спросил меня Саша.
– Вроде слышал.
– Он известный поэт. Я один стишок даже запомнила.
– Прочтите!- молитвенно сложил руки Саша.
Нина откашлялась, постучала себя ладонью по груди, изгоняя никотиново-водочную хрипотцу:
Чтоб не страдали наши киски
В Международный женский день,
Жуй мясо, шпик, шашлык, сосиски,
Залей глаза, и к черту лень!…
Саша улыбался напряженно, слегка бодаясь, что было у него признаком душевного дискомфорта. Но быстро справился с собой и шепнул:
– А все-таки мы их приручили.
После чего стал врачевать нас от виршей Коноплева прекрасной русской поэзией. Он растрачивал себя так щедро, будто от этого зависела судьба. Большой актер не думает, для кого играет, ибо играет прежде всего для самого себя. Насквозь артистичный, Саша не применялся к аудитории, и он играл взахлеб, «при этом не выгадывая пользы».
Был одиннадцатый час, но еще дотлевала долгая майская заря, когда мы вышли из ресторана.
Я был с машиной и развозил компанию, хотя меня самого порядком развезло. Но это никогда не смущало тех, кого я развозил. Нигде в мире не видел я такого полного, спокойного, безоблачного доверия к нетрезвому водителю, как у нас. Даже когда меня почти вносили в машину и я не мог попасть ключом в щель зажигания, не было случая, чтобы кто-нибудь засомневался, стоит ли доверять свою единственную и неповторимую жизнь выпавшему из сознания шоферу. А стоило сказать: «Да что вы, братцы, мне и до дома не доехать!», как начиналось: «Зазнался!… Бензина жалеешь!»…
Первой мы отвезли Нину, она жила ближе. Саша пошел ее провожать. Настроившись на долгое ожидание, я завел с Олей разговор на библейскую тему: «Накормите меня яблоками, напоите молоком, ибо я изнемогаю от любви». Но не успел развить тему, когда Саша вернулся. Какой-то странный, смущенный, улыбающийся, тихий. Молча сел в машину. Мы тронулись.
621
Старый деревянный поленовский дом Оли находился в глубине сельского замоскворецкого двора. Она сказала, что заезжать туда не стоит: народ разбудим.
– Я провожу вас,- крикнул я, когда она выпрыгнула из машины. И тихо спросил Сашу: – Что случилось?
Он боднул воздух лбом.
– Она поцеловала мне руку.
– Зачем?- тупо спросил я.
– Не знаю.
– А дальше что?
– Ничего. Что же могло быть дальше?
– Гнилой интеллигент!- крикнул я и кинулся со всех ног за Олей, решив взять с нее за себя и за того парня.
Нагнал я ее в подъезде. Тут хорошо пахло старым деревом, паутиной и теплой пылью. Оконные ниши, широкие подоконники, батареи – все располагало к любви, но Оля целеустремленно цокала каблучками по скрипучим ступеням, и я поспешил за ней.
Она отомкнула обитую клеенкой дверь и пропустила меня в сумрачную прихожую. Приложив палец к губам, открыла другую дверь и зажгла свет.
– Олька, ты, что ль?- послышался старушечий голос из-за ситцевой занавески.
– Я, бабушка, спи.
Посреди комнаты стояла детская кроватка, в ней находился раскаленный младенец, заткнутый соской.
– Жарко бедняжечке!- Оля подошла и стала что-то делать с младенцем, который продолжал спать, кисло жмуря глазки.
– Девочка или мальчик?- обреченно спросил я.
– Пацанка.
– А отец где?
– Кто его знает? Нам никто не нужен. Мы сами по себе. Кто-то тяжело, по-животному задышал. Мелькнула бредовая мысль, что за стеной обитает корова.
– Бабушка,- сказала Оля.- Астма у нее. Хорошая у меня дочка?
– Замечательная. Как звать?
– Надя. Наденька. Надюша. Надюнечка. Надежда.
– Ну, я побежал,- сказал я деловито.
Саша курил, широко раскинувшись на заднем сиденье.
– Тебе привет от Наденьки.
– Кто это?
– Надя. Наденька. Надюша. Надюнечка. Надежда. Дитя любви.
622
– У нее дочка? Сколько ей?
– Не знаю. Совсем новенькая. Еще есть бабушка. За занавеской. Я не был ей представлен.
Саша засмеялся.
– Не злись. Это же здорово! Вот увидишь: всякие варфоломеевские ночи, как говорит наша лифтерша, забудутся, а это – нет… «Вот наша жизнь прошла, а это не пройдет».
– Чье это? Ранний Коноплев?
– Нет, поздний Георгий Иванов, тоже прекрасный поэт.
Вот так мы «пожуировали жизнью», по выражению лесковских купчиков, вернувшихся из Парижа…
