Допив чай, они поблагодарили наших стариков, попрощались и вышли один за другим во двор. Лошадей‑то своих они завели внутрь. Дедуган задержался на кухне, о чем‑то пошептался с бабушкой и другим моим дедом. Много времени спустя я узнал, о чем они шептались.
Дедуган им сказал, что не сегодня–завтра большевики город возьмут. Надолго ли — сказать трудно, но к этому надо сейчас уже приготовиться, спокойно все обдумав. Обещал еще заскочить или кого‑нибудь прислать за парой теплого белья, которое он как‑то неловко просил постирать и к вечеру высушить. Попутно посоветовал приготовить все необходимое для нашей молодежи, так как фронт стоит почти на окраине города и, возможно, они тоже вот–вот появятся.
После их ухода я сам закрыл ворота, калитку запер на засов. Была еще ночь. Шел мелкий снег. Я покормил Волчка в его будке, посмотрел в щель на ставень нашего флигеля, где виднелся свет притушенной керосиновой лампы. Было тихо. Откуда‑то издалека из‑за Ростова доносились редкие одиночные выстрелы.
После ухода дедугана и его «войска» в большом доме поднялась кутерьма, затянувшаяся на целый день. Кипела выварка, кипятилось белье, тут же над плитой сушилось, гладилось утюгами, что‑то штопалось, чинилось, отбиралось и т. д.
Днем пришла Галя из больницы с температурой, ужасным насморком, кашлем, с головной болью — в общем, больная вдребезги. По моему мнению, она принесла с собой какие‑то лекарства, свой «сидор» и сумку. Сказала, что главный врач выпроводил ее домой. Быстро разделась, легла на кровать в своей комнате и долго истерично плакала. Бабушка, отрываясь, ухаживала за ней, успокаивала, а та, всхлипывая, рассказывала ей ужасы о том, что «там» сейчас творится.
После половины дня на кухне на широком рундуке лежали отдельные стопки белья, носки, платки, найденные в старье варежки, два башлыка — все для всех, кто мог вот–вот появиться. На каждой стопке приколота записка с именем и фамилией. Сейчас не помню, который был час. Может быть, час, или два, или немного больше. Я одел брата, и мы вышли на улицу погулять. Постояли у флигеля. Мама открыла дверь, позвала нас внутрь. Стоя у дверей кухни, через открытые двери столовой в спальне мы увидели лежащего на кровати папу. Он, улыбаясь, что‑то сказал нам и перекрестил нас. Мы оба заплакали. Мама нас вывела на улицу и разрешила погулять, но не далеко. Успокоила меня, сказав, что папе гораздо лучше. По ее лицу я видел, что это правда. Я забыл слезы, стало спокойнее. Мы дошли до угла Большой Садовой. Тут я, держа брата за руку, остановился в беспокойном недоумении.
По дороге от Ростова двигались нагруженные разнотипные повозки. Темно–серые облака низко висели над городом. Была какая‑то туманная мгла. Глухо отдавались голоса людей, шумели по снегу колеса, скрипели телеги, фыркали лошади. Сбоку, держась за края, шли люди в гражданском платье, в шубах, в серых, черных шинелях, многие с винтовками. Было несколько саней. Брат спросил меня, куда они едут. Я боялся ответить куда. Но вот — интервал, и дальше я с ужасом увидел подходящую артиллерийскую упряжку, ездовых на конях, зарядный ящик, за ним орудие с лежащим на стволе инеем.
Это было уже слишком. У меня появилось чувство, как будто перед нами падает защищавшая нас от всех бед стена и рушится неумолимо, и нет сил, чтобы удержать ее падение. Но что‑то надо было делать (это чувство преследует меня всю жизнь). Я взял брата крепко за руку, и побежали домой. Я решил маме ничего не говорить. Бабушке сказал уже без брата, чтобы он не слыхал. Мои первые слова были: «Белые уходят…»
В поход
После обеда я сказал, бабушке, что выйду на угол постоять и посмотреть. Она просила выйти не надолго и далеко не отлучаться. Выходя из дверей, я увидел добровольца, соскакивающего с коня у нашегс парадного. Увидев меня, он быстро спросил: тут живут такие‑то? Говорю — тут. Спрашивает: можно видеть маму Пети Кобыщанова? «Конечно, — отвечаю, — она дома». Он быстро привязал повод к дереву и пошел за мной в комнаты. Идя через коридор, я все же спросил: «А где же Петя?»
«Петя жив и здоров, я от него».
Бабушка, видно услыхав голоса, вышла навстречу. Молодой человек поздоровался, снял фуражку, вошел с нами в гостиную. Глядя на бабушку, начал быстро говорить:
— Простите за беспокойство. Я на минутку заскочил, очень спешу с поручением обратно в Ростов. Я служу в одной части с Петей и Володей Посохиным. Мы уже прошли с полчаса тому назад эти места. Они побывать дома не смогли. Нашу конную группу направили в авангард армии в очень спешном порядке. Они просили завернуть по паре белья и сделать надписи их фамилий. Передать, если кто из других зайдет, или выйти на Садовую и попросить кого‑либо взять все для них и как‑нибудь на остановке разыскать их и вручить. Я бы лично взял с удовольствием, но сейчас не могу. Я буду отходить в арьергарде, и если смогу, то заеду и возьму, если так никто и не зайдет.
Весь этот монолог я воспроизвожу по памяти. В основном это было так. Доброволец заспешил, стал прощаться. Уже в дверях бабушка попросила его подождать минутку, метнулась в кухню и быстро вышла, заворачивая в салфетку кусок хлеба и две котлеты; сунула ему в руки, сказав: «Я сейчас», — и через полминуты вышла опять со стаканом вишневой наливки из бутыли, что стояла у нас в буфете, разбавив ее горячей водой.
— Вот, выпейте вишневочки тепленькой на дорогу! Доброволец быстро выпил. Бабушка взяла стакан из его рук, передала его мне, обняла добровольца, поцеловала и перекрестила его.
— Ну, с Богом, милый мальчик. Пусть вас Бог хранит. Увидите Петю и всех наших, передайте им мое благословение. Значит, уходите?
Уже беря повод, он как‑то грустно сказал:
— Да, уходим. Уж очень много их и напирают со всех сторон. Спасибо за все. До свидания. — И крупной рысью поскакал прямо через степь, исчезая в легком тумане.
Вернулись в гостиную.
Дедушка сидел с братом на диване. Бабушка села в кресло. Я подошел к окну. Все были под тяжелым впечатлением всего слышанного, всего надвигающегося. У Гали было тихо. Видно, спала. Ни к кому не обращаясь, бабушка проговорила:
— Что же делать? Дедушка ответил:
— Подождем. Может, кто зайдет.
За эти короткие минуты у меня в голове молниеносно рождались планы, один сменяя другой. Не скрою — фантазии было много. Я остановился на плане, который исходил от Пети. Твердо решил проявить инициативу. Дедушка выходить не мог, у него болели ноги. Поэтому я выйду на угол Садовой, что в одном квартале от нас, забрав все теплое белье и остальную мелочь, каждому в отдельном пакете, с надписью для кого. Все уложено в один вещевой мешок («сидор» такой у нас был). Я буду смотреть на проходящие части, обозы и, если кого из знакомых увижу, попрошу их взять. Если никого не увижу, попрошу просто кого‑либо взять для них. На этом и порешили.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
