23 августа после полудня показалась в море байдара, которая, войдя в залив, гребла прямо к нам. После некоторого сомнения решилась она пристать к судну, но взойти на него чукчи никак не соглашались, покуда друг наш Хатыргин, увидев их с берега, не приехал и не уверил их, что мы люди добрые. В байдаре было 10 человек обоего пола, кроме детей, и несколько собак. Они пришли с реки Анадырь. В пути были три дня, простояв день на месте за ветром. Селение русских на реке оставили 10 дней назад; остальное время промышляли диких оленей на устье. Груз их лежал посреди байдары, фута 4 или 5 в вышину сверх бота. К бортам пришиты в этом месте лахтаки, которые, покрывая груз, связывались вместе. Тут же подвязаны надутые нерпичьи шкуры, чтобы дать байдаре устойчивость.
На следующий день нашли мы в селении только две семьи, прочие были в отсутствии у оленных чукчей, для торгов. Одна из этих семей переставляла юрту, что делается всегда, когда в прежней от времени накопится слишком много грязи. Всю работу производила мать с тремя дочерьми; хозяин с сыновьями стоял возле и не заботился помочь им, будто дело для него совсем постороннее. Работа эта довольно хлопотлива, потому что стойки, покуда не покроются лахтаками, беспрестанно шатаются и падают, особенно при ветре. Гребцы мои с обыкновенной услужливостью разделили труд дам и поставили им юрту в четвертую часть времени.
Вновь поставленная юрта, с чистым в ней воздухом, не загроможденная еще бездной грязных и смрадных вещей, чистые лахтаки, покрывавшие каменный паркет, составляли самую приятную противоположность с юртами, уже некоторое время занятыми, и мы вздумали обратить ее в храм Терпсихоры. Три грации, дочери дома, в самом деле довольно пригожие, поощренные ножницами и иголками, представили нам во всем совершенстве и со всеми утонченностями чукотскую пляску, изо всех мне известных самую бессмысленную и неприятную. Скачка на лахтаках гораздо забавнее и приятнее, требуя ловкости и проворства, которыми, однако, веселые приятельницы наши не могли похвалиться, потому что валились вниз головой каждую минуту. Когда мы досыта над ними посмеялись, хотели они в отмщение заставить одного из нас занять их место, и тот едва мог откупиться несколькими иголками, но, чтобы не совсем уронить славу русских в глазах чукчей, которые ловкость ценят высоко, решился, вспомнив старину, показать им некоторые штуки, прыгая через веревочку, и заставил их согласиться, что и «мельгатанген» мастера прыгать, не хуже чукчей. Мы расстались уже в сумерки и очень дружески.
В тот же вечер возвратился поручик Семенов. На расстоянии почти 35 миль, пройденных им к N, нашел он везде ровный и отмелый берег, и только в одном месте бухту, открытую от NW. До вершины залива оставалось еще около 20 миль, и противоположный западный берег находился почти в таком же расстоянии. Это показало, что залив еще обширнее, нежели мы предполагали.
Часу в 10-м поутру (25 августа) показался на горизонте к западу целый флот байдар, которых мы насчитали до 25. Полагая осторожность не излишней, велел я на шлюпе удвоить караулы и зарядить пушки, но совсем без нужды. Чукчи нас пристыдили: большая их часть приставала к судну без всякого подозрения. Наконец, все собрались к берегу против нашей палатки и более часа с нами беседовали дружески и пристойно, потом поехали далее и расположились станом на кошке. Весь этот флот шел из Анадыря и был в пути двое суток. На мысе Меечкен бывает обыкновенно первая их дневка, отсюда продолжают путь вместе, но число их с каждым днем уменьшается: где останется байдара, где две, каждая в своем селенье, и так почти до самого Чукотского Носа.
Молодой Хатыргин несколько дней уже твердил, что ждет дядю с Анадыря; байдары пришли, и дядя его уже несколько часов лежал в нашем соседстве, прежде нежели мы узнали о его прибытии. Сколько Хатыргин прежде показывал заботливости, столько теперь, по-видимому, был холоден и, не обращая внимания на старого дядю, по-прежнему дурачился и бегал взапуски с нашими матросами и учился у них по-русски. Да и сам старик, существо апатичное, лежал, растянувшись на траве, не показывая никаких знаков удовольствия о благополучно совершенном годовом пути, ни любопытства видеть людей и предметы, совершенно для него новые.
Вечером возвратился наш баркас, о котором мы начинали уже беспокоиться. Этот отряд описал западный берег залива на такое же расстояние, как и первый, и, подобно ему, считал себя не достигшим вершины залива около 20 миль. На всем осмотренном пространстве был ровный невысокий берег: далее же простирались горы.
Соединив описи обоих отрядов, мы нашли, что неописанных оставалось еще около 70 миль, и самых важных, ибо, судя по виду гор, следовало предполагать тут немалые углубления, почему решился я перейти на другой день дальше в залив, чтобы удобнее и скорее кончить его опись. Около полудня снялись мы с якоря и уже в сумерки подошли к бухте, найденной Семеновым, где я намеревался остановиться. Огибая низменный мыс, ее образующий, едва не наткнулись мы на такую же банку, как у мыса Меечкена. Поравнявшись против устья губы, стали на якорь на глубине 11 сажен; грунт – ил. С рассветом снялись опять и, войдя дальше в губу, остановились на 7 саженях.
В то же время съехал я на берег, чтобы сделать наблюдения и осмотреть подробнее место. Мы лежали довольно открыто; но, будучи не уверен, чтобы дальше нашлась лучшая гавань, решил я остановиться тут, покуда гребные суда кончают опись залива; временем же их отсутствия воспользоваться для производства маятниковых наблюдений, к чему ровное, сухое место, бухту окружающее, было очень удобно.
На следующий день (28 числа) предположено было отправить описные отряды, но, подобно тому как и первый раз, северный ветер окреп до такой степени, что даже прекратилось сообщение со шлюпом. Об отправлении судов нельзя было и думать. Мы устроили себе палатку из лахтаков на манер юрт, закрыли ее парусом, осыпали землей по низу, но никак не могли сделать, чтобы сильный ветер не продувал ее насквозь, и так как термометр опускался иногда до 1 и 2° ниже нуля, то житье наше было довольно неудобно, невзирая на беспрестанно горевший камин. Люди наши догадались сделать себе землянку, в которой гораздо лучше было, чем у нас.
В соседстве нашем на северной стороне бухты находилось селение, а в небольшом от него расстоянии табун чукотский, из которого имели мы сегодня посетителей. Такое соседство обещало некоторое развлечение в однообразной нашей жизни.
Ветер не утихал весь этот и следующий день, а к вечеру сделалась совершенная буря; на шлюпе спустили стеньги и реи. Всю ночь не смыкал я глаз, не столько от ужасного шума лахтачных стен и беспрестанного ожидания, что они подымутся на воздух, сколько от беспокойства за участь шлюпа. На рассвете первым моим делом было выбежать с трубой к берегу. Шлюп стоял очень хорошо, волнение было не слишком большое.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
