Младший из Тагэре отдавал себе отчет, что ему предстоит не только слушать, но и говорить, а значит, стоя рядом со стройными гвардейцами, подчинить три сотни человек. Этого не избежать, если он хочет спасти даже не Жоффруа, а Филиппа, готового сделать непоправимое.
Интересно, что же братец собирается поведать выборным, с таким упорством настаивая на публичном расследовании своего дела? Жоффруа так и не стал путным интриганом, как не стал воином, да и просто приличным человеком. К несчастью, Рауль задавил в зяте то немногое стоящее, что в нем было. Нехорошо, конечно, так думать о старом друге и отце Жаклин, тем паче лежавшем в могиле, но Король Королей не должен был дразнить Ларрэна короной.
Натянув перчатки, Эстре подошел к окну. Он, как всегда, собрался раньше, чем нужно, у него в запасе добрых пол-оры, знать бы еще, на что их потратить. Грохот входной двери и стремительные шаги обрадовали Александра, Рафаэль был как раз тем человеком, которого он хотел бы видеть. Однако, взглянув на бледное, напряженное лицо мирийца, Александр понял: что-то случилось. Первая мысль была самой страшной.
– Что-то с Даро?
– Что? Да нет, – по лицу Кэрны мелькнула презрительная усмешка, – что с этой кошкой станется? Сандер, приезжали от Обена... Сегодня ночью умер Жоффруа.
Проклятый
Кольцо Анхеля так и не погасло, оно и не погаснет, пока не свершится тот самый последний грех, которым пугают клирики, сами в него не веря. Так бывает – выдумка, бред, ложь становятся истиной, к немалому удивлению тех, кто лгал, преследуя свои цели. Эрасти не сомневался, что отмеренный – кем? – срок истек, и на Тарру стремительно наваливается все зло, что копилось тысячелетиями. Рано или поздно это должно было случиться, уже в его время все висело на волоске, но волосок оказался крепким, его хватило надолго. Проклятый отвел глаза от бьющегося в черном камне огонька. Надо поговорить с Герикой, он и так слишком затянул, с учетом того, как ползет время в Саду и несется вскачь в Тарре, он может не успеть.
– Геро, – Эстель Оскора подняла бледное лицо, похоже, ее тоже приворожил перстень предателя.
– Геро, давай поговорим, и серьезно.
– Давай, но о чем?
– Разве не о чем?
– Скорее наоборот, не знаешь, с чего начинать.
– Начнем с Добра и Зла?
– То есть? Тебе не кажется, что об этом можно говорить, только когда нечего делать?
– Кажется. Если иметь в виду философские максимы. Я о другом. О Тарре, о тех, кого мы там оставили, и о том, с чем им придется драться.
– С тварью из Серого моря?
– И да, и нет... Геро, что бы ты сказала о Тарре, которую ты знаешь?
– Не понимаю...
– Я сам до конца не понимаю. Давай думать вместе. Что ты можешь сказать про Тарру?
– В последний раз я пробыла там недолго.
– Но увидела, что нужно. До твоего появления... Не смотри на меня так. Да, я думал о Циа, но, даже приди я в себя, не узнав, что случилось во внешнем мире, я не смог бы понять главного. Вспомни, что изменилось за время твоего отсутствия?
– Арция распалась, Таяну предали анафеме, атэвы как жили, так и живут. Ордена усилились, особенно циалианки и антонианцы, у них появилась своя магия, похожая на ройгианскую, но про самих ройгианцев не слыхать, про эльфов тоже. Что еще? – Геро задумчиво тронула косу. – Переврали все, что было, хотя это не новость, с тобой было точно то же, что со мной, Рене и Романом. Когда я уходила, Арция была на грани гражданской войны из-за того, что Лумэны не просто незаконно захватили трон, но оказались мерзавцами, причем мелкими...
– Вот ты и сказала главное.
– Главное?
– Да. Про мелких мерзавцев и вранье. Это самые страшные враги, которые только могут быть. Ройгу или Михай, они что... Против них найдутся и мечи, и те, кто эти мечи поднимут. Вы выиграли Войну Оленя, а через шестьсот лет выяснилось, что вы ее проиграли.
– Да, из-за этого, из Серого моря...
– Из-за него, но не только. Геро, если эту тварь сейчас уничтожить или изгнать, ничего не изменится. Может быть, все эти шестьсот лет, которые тебя не было, она была мертва. Залиэль – сильная волшебница, она могла своего добиться.
– Как? Что ты сказал! Не может быть!
– Может. Если убить поджигателя, подожженный им дом не потухнет. Тарра тлеет, и уже неважно, кто и зачем ее поджег.
– Неважно? Эрасти, я уже совсем ничего не понимаю.
– Это так просто, что даже страшно...
2888 год от В.И.
29-й день месяца Волка.
Арция. Мунт
– Ты мне не веришь? – король с мукой посмотрел на брата. – Этот дурак напился. Напился и утонул в бочке, которую ему притащили ослы-тюремщики. Я виноват только в одном. В том, что разрешил исполнить это дурацкое последнее желание. Кто же мог подумать, что он затеет купаться в атэвском. – Филипп почти кричал. – Мне и в голову такое не пришло бы. Ты мне не веришь?
– Почему не верю? – Голос Александра звучал бесцветно. – Захлебнуться в вине – что может быть проще.
Повисла тишина, такая плотная, что ее, казалось, можно было резать ножом. Король мерил шагами свой кабинет, обтянутый золотистым – под цвет волос королевы – хаонгским шелком, герцог Эстре скорчился в кресле, наблюдая за метаниями брата. Наконец Филипп Четвертый развернулся:
– Чего ты хочешь от меня?
– Ничего не хочу, хотя, нет... Ответь, что собирался поведать Жоффруа выборным?
– Откуда мне знать?! – зарычал король. – Жоффруа был пьян, сам Проклятый не знает, что может вбить пьяница в свою дурацкую башку.
– Он не был пьян, – вздохнул Александр, – ему не давали вина, пока не назначали время и место суда и пока он не получил право на последнее желание.
– Значит, он просто захотел напиться и все затеял ради этой чертовой бочки! – Глаза короля налились кровью, а шея побагровела. – Сандер, что ты хочешь услышать? Говорю же тебе, этот ублюдок нажрался, как свинья, и утонул. Собаке собачья смерть!
– Что Лумэны считают нас собаками и ублюдками, я знаю, но что ты с ними согласен, слышу впервые.
– Ты что, поклялся вколотить меня в гроб?! Это ты будешь братоубийцей, если не прекратишь этот дурацкий разговор. Ты, а не я!
– Говори тише, Филипп, – поморщился герцог, – тебя слышат стражники, а может, и не только стражники.
– И давно ты стал бояться чужих ушей?
– Я? Я их и сейчас не боюсь, а вот ты произнес слово, которое может к тебе прилепиться не хуже... репья к собачьему хвосту.
– Проклятый! Ты меня доведешь! Замолчи, во имя святого Эрасти! – Король бросился к столу и, схватив обеими руками тяжеленную вазу, опрокинул ее себе на голову. Пурпурные астры пятнами стареющей крови упали на мокрый ковер. Отряхнувшись, как огромный горный волкодав, король повернулся к брату.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
