Это прозвучало так беззаботно, что я заметил:
— Вы можете говорить со мной об этом более откровенно, если хотите, господин министр. Я пойму ваши чувства. Вы ведь сами как-никак хань.
— Откровенность? Чувства? А зачем? — Он пожал плечами. — Многоножка не падает, даже когда умирает. И, подобно ей, народ хань все выдержит и всегда будет существовать. — Он начал снова накрывать стол полотном. — Или, если вы предпочитаете более живой образ, старший брат, — мы, подобно женщине во время jiao-gou, просто поглощаем и вбираем в себя пронзающее нас копье.
Я заметил, без малейшего сарказма, вполне дружелюбно, поскольку мне даже за такое короткое время действительно понравился молодой художник:
— Министр Чао, похоже, что jiao-gou постоянно занимает все ваши мысли.
— Почему нет? Я же мужчина. — Его голос снова звучал беззаботно. Чао Менг Фу проводил меня обратно в кабинет. — С другой стороны, как говорится, из всех женщин шлюха громче остальных возмущается, когда ее насилуют. Вот, взгляните, что я рисовал, когда вы пришли. — Он развернул шелковый свиток на доске для рисования, и я снова изумленно выдохнул:
— Porco Dio!
В жизни мне не доводилось видеть подобной картины. Правда, чувства она вызывала самые противоречивые. Ни в Венеции, где немало различных произведений искусства, ни в других странах, в которых я побывал, мне ни разу не встречалась столь изысканно написанная картина: краски ее были на редкость естественными, а свет и тени располагались так, что, казалось, мои пальцы могли погладить все выпуклости и погрузиться в углубления. Предметы были такими совершенными по своей форме, что создавалось впечатление, будто бы они движутся перед моими глазами. И в то же время это была картина, несомненно выполненная, так же как и любая другая, на плоской поверхности.
— Обратите внимание на изображение, — произнес мастер Чао занудным голосом, словно docent[203], показывающий ученикам витражи в базилике Сан Марко. — Только художник, способный работать в неосязаемой технике feng-shui, может так точно передать одновременно материальность плоти и суть души.
И в самом деле, все шесть человек, изображенные в манере мастера Чао, были мгновенно и безошибочно узнаваемы. Я видел каждого из них в этом самом дворце — живых, дышащих и двигающихся. И хотя здесь они были изображены на шелке, все шестеро — от волос на головах и до оттенков кожи, от замысловатых вышивок на одеждах и до крошечных вспышек света, оживлявших их глаза, — были совершенно живыми, только застывшими, и каждый человек волшебным образом уменьшился до размера моей ладони.
— А теперь обратите внимание на композицию, — продолжал свою импровизированную лекцию docent Чао. — Все изгибы и направленность движений, всё здесь подчиняется основному объекту, расположенному в центре, и тому, что он делает.
В этом отношении картина принципиально отличалась от всех, какие я когда-либо видел. Под основным объектом, несомненно, понимался великий хан Хубилай, хотя в картине имелся лишь намек на то, что он правитель: золотой шлем без забрала; кстати, единственное, что на правителе было надето. А то, что он делал на картине, он делал с молодой женщиной, лежащей на спине на кушетке; ее вышитые одежды были бесстыдным образом задраны до талии. Я узнал в даме (это лицо я видел прежде) одну из теперешних наложниц Хубилая. Еще две наложницы, чья одежда также пребывала в совершенном беспорядке и не прикрывала их тела, помогали любовникам совокупляться, тогда как Джамбуи-хатун и еще одна из жен Хубилая стояли рядом, хотя полностью и очень скромно одетые, но взирая на происходящее не без одобрения.
Мастер Чао, все еще разыгрывая из себя олуха-преподавателя, сказал:
— Эта картина называется «Могущественный самец-олень взгромоздился на третью из его страстных самок». Легко заметить, что он уже взял двух — видите жемчужные капли его jing-ye, которыми изнутри измазаны их бедра? А рядом стоят еще две, которые пока ожидают наслаждения. Более правильно на языке хань название картины из этой серии звучало бы так: «Huang-se Gong-chu…»
Я в изумлении открыл рот.
— Вы хотите сказать, что создали целую серию таких картин?
— Ну, не совсем таких. Последняя называлась «Хубилай — самый могущественный из монголов, потому что он насыщается энергией инь, увеличивая свою силу ян». Великий хан изображен стоящим на коленях перед молодой обнаженной девушкой, его язык поглощает жемчужные капли ее сока yin из ее лотоса, тогда как она…
— Porco Dio! — снова воскликнул я. — И как это вас еще не отволокли к Ласкателю?
Ловко передразнив меня, он беззаботно ответил:
— Porco Dio! Я надеюсь, что никогда не окажусь там. Почему, как вы полагаете, я продолжаю этот художественный блуд? Как выражаются хань, это мой бурдюк и мой мешок с рисом. Именно из-за того, что великий хан пожелал иметь эти картины, он и удостоил меня титула «министра только по названию».
— Хубилай захотел, чтобы вы это нарисовали?
— Полагаю, к настоящему времени у него вся галерея уже увешана моими свитками. А еще я делаю ручные веера. Моя жена наносит на них отличный рисунок тростника zhu-gan или пионов, и, если веер развернуть на обычный манер, это все, что вы увидите. Однако, если веер, флиртуя, раскрыть определенным образом, можно заметить на одном из его фрагментов изображение любовной игры.
— Я правильно понимаю, что именно это… создание такого рода вещей в действительности и является вашей основной работой у Хубилая?
— Не только у Хубилая, будь оно все проклято. По его приказу я становлюсь таким же послушным исполнителем, как и жонглеры в пиршественном зале. Моим талантом пользуются все мои приятели — министры и просто придворные. Я не удивлюсь, если вы тоже захотите обратиться ко мне.
— Нет, это просто поразительно! — воскликнул я. — Военный министр великой империи… проводит все свое время, рисуя мерзкие картинки…
— Мерзкие? — Он отпрянул в притворном ужасе. — Зачем вы меня обижаете? Давайте закроем эту тему. А все картинки, как вы выразились, между прочим, нарисованы гибкой рукой Чао Менг Фу, обладателя Золотого пояса feng-shui.
— О, я вовсе не пытаюсь принизить их художественные достоинства, они нарисованы безупречно. Вот только меня смущает…
— Это еще что, господин Марко. Видели бы вы, что я вынужден был нарисовать для этого арабского выродка Ахмеда.
— Но, господин министр, ни у одного человека в мире, будь он даже великий хан, не может быть такой присущей мужчине «красной драгоценности», какая изображена на вашей картине. Я имею в виду размер и узор вен на ней! Это выглядит так, словно Хубилай вгоняет в наложницу грубо отесанное бревно.
