Читаем без скачивания Записки промышленного шпиона - Геннадий Прашкевич

Смерть может ожидать нас за любым углом, но где бы она нас ни настигала, в этом всегда просматривается элемент некоей неопределенности, а где неопределенность, там и надежда. Сейчас никакой надежды я не ощущал; моя смерть была кем-то определена, она не зависела ни от меня, ни даже от стечения обстоятельств, она зависела лишь от того, как завтра взглянет на мое ремесло киклоп Юлай.

Я проморгал главное, сейчас это было ясно. Те красиво помаргивающие лампочки помаргивали не зря. Стоило мне уснуть, стоило мне смежить веки, успокоить дыхание, как автоматически включалась вся система от пункта связи до моей комнатушки; сонный, я впитывал яд, сочиненный киклопом. Он сдирал с меня волевую защиту, проникал в самые дальние уголки подсознания…

Белая пелена… Ледяные отсветы…

Почему я вспомнил о недочитанном романе Беллингера?

Он чего-то коснулся там важного… Он нашел что-то там такое, что заставило героев пересмотреть свои взгляды… Он вычитал что-то в белесом полярном небе, что-то такое, что повлияло даже на его собственную душу…

Эта загадка могла и не быть загадкой, подумал я. Но мне не повезло, я не дочитал рукопись.

Я впадал в сон, снова просыпался…

Не могу сказать, что ночь оказалась мучительной; мне помогло то, что я впал в какой-то столбняк. Тем не менее, часов в шесть утра я уже торчал за стойкой портового бара, весьма затрапезного, кстати.

Дым клубами, грязь, в углу орал пьяный матрос, возомнивший себя морским чудищем, – никто ни на кого не обращал внимания. Не тот костюм, наверное, но, помаргивая зло и сонно, я выглядел здесь своим. По крайней мере, заглянув мне в глаза, бармен хмыкнул и сразу налил полстакана какой-то гадости.

Я хлебнул, но самую малость.

Бармен недоброжелательно изучал меня. Скользкий, быстрый, как ни странно, хорошо выбритый, он заходил справа и слева, но никак не мог понять, что мне надо.

Я не стал его мучить.

У тебя, наверное, всякие есть игрушки, наклонился я к нему, и его пронзительные плоские глазки дрогнули. Иногда, сам знаешь, заваляется такая игрушка – хранить опасно, хвост за ней, а выбросить жалко. Так вот, могу предложить… Я выгреб из кармана наличные, не все, конечно, но большую часть; это все будет твоим. А мне нужно что-нибудь стреляющее. И не громоздкое. Я знаю, в таких местах всегда болтаются ничейные игрушки с плоскими хвостами. Зачем это тебе? Выгоднее сбыть такую игрушку, правда?

Кажется, я попал в точку.

Бармен быстро взглянул на меня. Не пойму, о чем это ты? Его ухмылка мне не понравилась, но я видел: он все прекрасно понял. Теперь надо было, чтобы он поверил.

Ладно, ладно, сказал я. Тут у тебя ребята постоянно таскают друг друга за волосы. Зачем матросам длинные волосы? Спасать друг друга?..

Бармен даже не улыбнулся.

Что-то я тебя не припомню, – неохотно выдавил он.

Вот и хорошо, обрадовался я. Я не кинозвезда. Я вообще не люблю известности. Эти газеты, радио… По мне, чем быстрее мы выкинем друг друга из памяти, тем лучше для нас обоих. Я заберу игрушку и исчезну, а ты получишь денежки. Все тихо, мирно. Я в этом отношении вообще человек идеальный. Увидели меня и тут же забыли, я только рад этому.

Если и так, раньше я тебя тут не видел, упрямо стоял на своем бармен.

Я глянул ему в глаза, и он осекся.

Не знаю, что он прочитал в моих глазах, но его это, наконец, убедило. Он сгреб со стойки купюры, жадность победила в нем осторожность.

Минут через сорок я буду проезжать мимо, сказал я, допив стаканчик. Сунешь мне игрушку в машину, я для этого приостановлюсь. И пусть обойма будет набита. Терпеть не могу, когда меня обманывают.

Бармен кивнул. В его пронзительных плоских глазах читался испуг.

Я вышел.

Взять машину в прокате не составило никаких проблем, а плейер с наушниками я купил в «Рекорд Хантер». Кафетерий был еще закрыт, правда, и в карманах у меня ничего практически не оставалось; зато я имел все, что могло мне понадобиться в ближайшие три-четыре часа. На обратном пути, возле портового бара, мне сунули в окно пистолет – бельгийскую штучку, аккуратно перевязанную широким морским платком. След за этой штучкой тянулся, наверное, очень грязный, иначе хозяин не отдал бы ее, в сущности, за пустяк. 

Хочешь выиграть, не прыгай в болото сразу, сам черт не знает, кого можно разбудить в болоте.

Но у меня выбора не было.

Рано или поздно Юлай позвонит мне. Он не из тех, кто будет ахать заранее. Не знаю, какие слова он для меня приготовил, но то, что он знает эти слова, доказывать мне не надо. Он не станет стрелять в меня, он не унизится до слежки, до наемных убийц, он просто произнесет в трубку несколько слов. Остальное я сделаю сам.

Именно сам. Это меня бесило.

Уже рассвело.

Я заторопился.

Машину я оставил на съезде шоссе, под деревьями. Даже дверцу не запер – не был уверен, что вернусь. Пистолет холодил живот, я сунул его за пояс; надев наушники, проверил плейер.

«Мое имя смрадно более, чем птичий помет днем, когда знойно небо!..»

Черт побери! Ничего лучшего, чем Гарри Шледер, подсунуть мне не могли!

«Мое имя смрадно более, чем рыбная корзина днем, когда солнце палит во всю силу!.. – вопил Гарри Шледер. – Мое имя смрадно более, чем имя жены, сказавшей неправду мужу!..»

Я сорвал наушники.

Сердце колотилось. Гарри Шледер умел оглушать. Но, в конце концов, это я сам просил выбрать для меня что-нибудь погромче. Этот Шледер, он ведь просто поет, старается петь. Он не отнимает молоко у грудных детей и не убивает птиц бога…

Я усмехнулся.

Не каждый перекричит Гарри Шледера. Именно это меня устраивало. Мы с ним сейчас шли в паре, и я болел за его луженую глотку.

Берег выглядел совсем пустым.

Я перелез металлический забор, отделявший морскую свалку, и увидел ржавые остовы, обломанные мачты. Разбитые черные корпуса парили, но тумана не было. Океан просматривался до самого горизонта, черный и тихий, слабо отсвечивающий под мостками, под бортами давно отживших судов, и совсем темнел вдали под черной горой туч, сносимых ветром к востоку.

Надежное место.

Допрыгать бы только до танкера, ржавая громадина которого торчала довольно далеко от берега.

Широкая длинная волна…

Я перебирался с одной руины на другую, внизу хлюпала вода. Жалобно вопили чайки, то стон, то скрип перебивал неясные, даже загадочные шорохи. Кривые обломанные мачты, нежилые надстройки, запах смерти, запах одиночества…

Я наклонился над пустым иллюминатором танкера и увидел под собой лодку.

Что в этом парусиновом пакете? – без всякого интереса подумал я.

Спускаться в лодку мне не хотелось.

Я проверил пистолет и плейер.

Я не хотел, чтобы то или другое заклинило в деле. Те слова, которые знал Юлай, не должны дойти до моих ушей. Теперь я был рад, что мне выдали именно запись Гарри Шледера, а не кого-нибудь из этих ребят с высокими бархатными голосами…

Когда все кончится, я уйду.

Когда все кончится, я навсегда покину эти края.

Я лягу на дно, сказал я себе. Я найду тихое местечко и откажусь от всех встреч, вечеринок, поездок. Если слова-ключи известны кому-то, кроме Юлая, я сделаю все, чтобы обо мне забыли. Протянул же Беллингер одиннадцать лет! Главное, не дать им повод для раздумий.

Совсем рассвело.

Ночью тут делать нечего. Юлай, несомненно, появится сейчас, в темноте тут ничего не найдешь, а днем можно наткнуться на какого-нибудь бродягу.

А потом мне надо будет увидеть шефа…

Я никому не верил.

В конце концов, сдал меня самый близкий человек – доктор Хэссоп. Но шефа я должен увидеть. Должен.

Пискнула чайка. Шлепнула о борт волна. Поднят голову, я услышал вдали стук мотора.

Удобно устроившись прямо над пустым иллюминатором, я вынул пистолет, нацепил наушники и включил плейер на полную мощность. Никто услышать меня не мог, и я ничего больше не слышал. «Я чист, чист! – вопил Гарри Шледер. – Я чист чистотой феникса!» 

Я видел лодку, видел лежащий на ее дне парусиновый сверток, видел широкую спину киклопа, наклонившегося над мотором.

Крепко упершись ногами в ржавый металлический борт, я двумя руками навел пистолет на Юлая. «Я чист! Чист!» Я увидел темное пятно на клеенчатой куртке, очень точно определяющее очертания его левой лопатки, и решил стрелять прямо в пятно. Я должен убить Юлая сразу. Он должен умереть сразу и молча. Он владел тайной слов-ключей, слов-детонаторов, и я не горел желанием узнать эту тайну. Я не хотел услышать слова, сочетания которых несут мне смерть. Я не хотел прочесть их по губам умирающего.

Если Юлай будет только ранен, он обернется и увидит меня. Он закричит.

Я знал одно: Юлай должен умереть сразу.

«Мое имя смрадно более, чем имя жены, сказавшей неправду мужу!..»

Я чувствовал бешенство. Бешенство и ненависть. Ненависть ко всему живому. Всю жизнь я зависел от каких-то случайных людей, больше этого не будет!

Я нажал на спуск.

Юлай упал после первого выстрела.