Сквозь толстое, но безупречно прозрачное стекло шлема было хорошо видно, как Гуро приблизился к доске управления воздушными аппаратами и выключил все приборы. Сокол и крайне удивленный Василий Рыжко услышали знакомый голос Бориса Гуро:
— Для чего тратить воздух? Все равно его вытягивает сквозь отверстие космическая бездна!
Звуки голоса поражали: его, касалось, было слышно через толстые стенки шлема. Как это могло быть? Однако Василий не задумывался над этим. Его внимание приковала маленькая дрожащая стрелка барометра-анероида, который висел на стене каюты. Эта стрелка, показывавшая давление воздуха в каюте, резко прыгнула влево. Она мчалась по цифрам, оставляя их позади одну за другой. Василий Рыжко со страхом смотрел на нее: стрелка своим быстрым движением показывала, что воздуха в каюте почти уже не оставалось, он полностью выходил через отверстие в стене ракеты… Вот уже стрелка останавливается, останавливается… она совсем ближе к нулю… она вздрагивает — и останавливается окончательно. В каюте, где только что велся оживленный разговор, совсем не осталось воздуха. Пустота, холодная, мертвая пустота…
Василий заметил, как вздулся его скафандр. Рукава раздулись так же точно, как и штаны, словно их распирало изнутри. Да так оно и было, — потому что внутри скафандра оставалось нормальное давление. С невольным чувством страха Василий потрогал пальцами ткань скафандра: а что, если он не выдержит и лопнет? Что тогда? Немедленный конец…
Снова послышался голос Гуро:
— Рекомендую товарищам включить электрические грелки, иначе можно замерзнуть. Василий, ты не забыл, как управлять грелкой?
Губы юноши невольно ответили — совсем автоматически:
— Нет…
— Напоминаю тебе все-таки: на подбородке твоего шлема есть маленькая рукоятка. Она поворачивается вправо. Далеко не поворачивай, а то сразу поджаришься. Лучше понемножку. Эк, как температура упала! Ртуть в термометре замерзла!..
Действительно, ртуть смерзлась комочком на самом дне стеклянного шарика термометра.
Василий немедленно повернул рукоятку грелки. Приятнее тепло разлилось по скафандру. И снова юноша подумал: как это он слышит голос Гуро? Ведь дело не только в том, что их разделяют толстые стенки шлемов. Это еще так-сяк. Но, кроме, того, из каюты исчез весь воздух. А именно по воздуху передаются звуковые волны. Нет воздуха — значит, и звуки распространяться не могут… как же…
— Видите, Вадим, как прекрасно работают установки? А вы еще побаивались, что в пустоте радиоволны распространяются хуже. Вот как хорошо слышно!
Это снова звучал голос Гуро. А вот отвечает ему Сокол — и опять Василий слышит все:
— Да, работают безупречно. Честь и хвала Николаю Петровичу! Это тоже было его изобретение — пристроить к нашим шлемам крошечные радиоустановки. Однако, интересно, обстреливают ли еще нашу ракету окаянные метеориты? Правда, мне думается, что это был только один небесный путешественник, окруженный, возможно, лишь тучкой тонкой небесной же пыли. Первый удар, который пробил стену ракеты, — это удар самого метеорита. А затем мы слышали уже легонькие удары мелких порошинок.
— Вполне правильное соображение. Однако не пора ли вам браться за работу? — прозвучал знакомый голос академика Рындина. — Я вот уже несколько минут прислушиваюсь к вашему разговору и все-таки никак не услышу того, что меня больше интересует: где именно пробило стену, какова дыра, как вы ее закрываете?
Василий понемногу окончательно оправился. Спокойные и уверенные голоса его спутников свидетельствовали о том, что даже в этом случае, который казался Рыжко таким опасным и страшным, — даже в нем не было ничего непредвиденного. Вот Гуро открыл дверь из большой каюты в проход между внешней и внутренней стенами ракеты, вот он пошел направо, а Сокол, наоборот, налево. Василий хотел было тоже идти за ними, но услышал голос Николая Петровича. Академик словно видел каждое его движение.
— Василий, вам нужно остаться в каюте. Во-первых, вы недостаточно хорошо знаете ходы между стенами, во-вторых, вам придется следить за приборами. Оставайтесь, паренек, тут.
Гуро тем временем пробирался темным коридором, разыскивая пробоину в стене. Очевидно, она была где-то впереди. Яркий луч его электрического прожектора, висевшего у него на груди, ощупывал все подозрительные места. Гуро хорошо знал, что с другой стороны навстречу ему пробирается Сокол, знал, что за движением ракеты следит Рындин, знал он и то, как чудесно предусмотрел все старый академик, гениальный конструктор небесного корабля. Но все-таки именно тут, в этом узком коридоре, Гуро почувствовал что-то вроде страха. Откуда взялось это чувство?..
Вот слева, за супермагниевой стенкой, помещается каюта. Немножко дальше начинается навигаторская рубка. Там сидит Николай Петрович. А в общей каюте — этот мальчуган Василий Рыжко. Там, в обеих каютах, светло. Там хотя и нет сейчас воздуха, но все-таки есть жизнь. А справа?.. Справа, за двумя слоями войлока и резины, за наружным слоем полированного супермагния — там мертвая космическая бездна. Миллионы и миллиарды километров во все стороны. Пустая, неведомая пустыня космоса, в которой плывет их корабль. Как сказал Николай Петрович?.. «Аргонавты вселенной»?.. Да, да…
И внезапно Гуро остановился. Быстрым движением он выключил прожектор. Да, вот пробоина. Сквозь нее спокойным светом сияет яркая желтоватая звезда. Чудесное зрелище — черный небосвод, и на нем эта звезда, как большой бриллиант. Забыв про свое непосредственное задание, Гуро приблизился к пробоине, наклонился и, почти закрывая ее своим шлемом, заглянул в черную бездну.
Впервые он почувствовал какую-то неуверенность в движениях. Его лицо отделяло от межпланетной пустоты лишь толстое стекло окна его шлема. Странно и страшно было думать, что за этим стеклом — температура абсолютного нуля, ничто, таинственная пустота мироздания. И охотник с увлечением смотрел сквозь пробоину.
Теперь он видел не только большую звезду, которую заметил сначала. Черная глубина была, казалось, усыпана искрами и огнями. Это не были земные звезды, к которым привык глаз каждого человека. Они не мигали, не трепетали, не волновались: каждая сияла ровно и каждая облучалась особым цветом. Глаз не успевал отметить все эти цвета; они, не смешиваясь, пылали каждый сам по себе, сплетаясь в красочные сказочные венки; глаз охотника пробегал по ним, останавливаясь невольно на больших звездах, сиявших холодным спокойным светом далеких гигантских миров.
Охотнику не сразу удалось найти два-три знакомые созвездия. Да и то — разве это были те несложные комбинации из нескольких звезд, к которым давно привык человеческий глаз, отделенный всегда от чудесных картин вселенной толстым слоем земной атмосферы? Те большие звезды были всего только канвой созвездия. Космос вышил теперь на ней прихотливые и цветастые узоры, которые отличали новые созвездия от их старой привычной формы не меньше, чем многокрасочная картина отличается от сухого рисунка карандашом.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
