– маленький, больной, очень несчастный человек, которого никто не любил; поэтому он и
заставлял людей любить себя. Но кто его любил? Разве можно искренне любить того, от кого ты полностью зависишь, и выхода из этой зависимости нет?
Как теперь говорит мой муж: хочешь узнать, действительно ли тебя любит человек, помоги ему стать независимым от тебя. Возвысь его над собой. Если, обретя независимость, он останется с тобой, значит, это и есть любовь.
Только на пятом десятке я поняла эту простейшую истину. Не на словах, а на деле.
Так же и с Таней и ее отцом. О какой любви может идти речь, если отец никогда дочке ни в чем не помогал, а только гнобил или использовал в своих интересах? Если отец не помог своему ребенку обрести независимость, ребенок будет зависеть от него вечно.
Самое страшное во всей этой истории не Столбун, а то, что есть такие родители, которые спокойно отказываются от своих детей.
Когда мы, уже взрослыми, встретились с Таней, она пожаловалась, что папа до сих пор находится в тесном контакте с сектой, и ей никак не удается убедить его в том, что это неправильно. Она попросила меня сходить к нему вместе с ней, чтобы поговорить. Я согласилась.
Во-первых, меня потряс контраст между тем, как и в каких условиях жила Таня, одинокая женщина с двумя детьми, и тем, как жил ее отец со своей молодой женой. Такие контрасты уже о многом говорят.
Во-вторых, я увидела человека очень упрямого и энергичного. Я рассказала о зверствах в коллективе, о том, как в секте обошлись с моей бабушкой. Дядя Эдик внимательно меня выслушал, но рассказ не возымел на него никакого действия. Конечно, мало кому под старость лет хочется признавать свои ошибки. Уж точно не таким, как он. Он всего добился, и что же – теперь все это коту под хвост? Судьба дочери, судьба внуков – это для него мелочи, прыщик на теле его биографии. Другие люди для него – или мусор, или средство.
Мне тоже неприятно вспоминать и говорить о секте. Но я убеждена, что это важно и нужно. Иначе мы обречены вляпываться в то же самое опять и опять.
Для меня дядя Эдик – показательный пример того, как один и тот же человек может создавать прекрасные добрые сказки для детей всей страны, а то и мира, и одновременно быть тираном, нарциссом и приверженцем двойной морали. К таким опасно подпускать детей.
Главный учил, что никто не приносит столько вреда детям, сколько их собственные родители. Он учил вражде внутри семьи. Сознательно разрушал семьи. И дядя Эдик в это поверил. Наверное, верить в то, что избавляет тебя от ответственности за детей, внуков, семью, приятно и просто.
«Я люблю тебя, жизнь, и надеюсь, что это взаимно»
После многолетнего исполнения комсомольско-патриотических песен в хоре я знаю, какая пытка для человека страшнее и невыносимее всего. (Раньше я думала, что никогда не скажу об этом: зачем выдавать врагам свои слабости? А вдруг меня будут пытать, чтобы узнать тайны моей родины?!) Это не голод и не непосильная работа, это не разлука с близкими, это не жара и не холод. Ничто так не страшно, как лишение сна, когда сна требует организм!
Хор был именно такой пыткой. Страшно хотелось спать, но нельзя было даже виду показать, что ты засыпаешь или что тебе скучно.
Поэтому в хоре я больше всего любила песни, в которых была энергия, веселые и задорные. Я просыпалась от таких песен, как «Марш энтузиастов», «А ну-ка песню нам пропой, веселый ветер!» или «Я люблю тебя, жизнь». Но как только мы затягивали «Стоит над горою Алеша…» или «Журавли», сон тоннами наваливался и на мой мозг, и на мои веки, и на мой язык… Хотелось только одного – умереть. Чего я только не изобретала, чтобы, заснув, не рухнуть прямо на сцене. Щипала себя, представляла картинки из песен, придумывала себе и Алешу, и журавлей, и умерших солдат! Господи, молила я, ну сколько можно петь об одном и том же, уже нет сил ни думать об этом, ни представлять…
Но наш репертуар не менялся годами.
– Ты искренне сегодня пела в хоре или все же было сопротивление? На сколько баллов?
– На 6.
– Значит, лечимся.
Открытка от бабушки
Анча! Дорогая! Здравствуй!
Появилась возможность послать тебе красивую розу. Вместе с розой посылаю тебе «мои самые положительные эмоции». У нас много работы и при этом удается проводить (почти ежедневно) репетиции «Аристократов». Приехали мама и папа. Рассказали о ваших гастролях.
В четвертой (последней в году!) четверти не снижай жизненные темпы, особенно в учебе. Я тоже «жму» на работе в полную силу, потому что от КАЧЕСТВА нашей работы или учебы зависит борьба за наше общее дело. Мысленно обнимаю и целую тебя, моя горячо любимая внучка. Твоя Бабуш…
Великая сила музыки
Спустя годы после секты, когда я уже стала взрослой, и перестройка была в самом разгаре, я случайно услышала записи с немецкими фашистскими маршами. Меня тогда потрясло, насколько похожи они на те патриотические песни, которые исполняли мы. Слушая эти марши, я обнаружила в себе тот же эмоциональный подъем, какой испытывала в детстве, исполняя в хоре советские песни. В них была такая же энергетика, задорная и уютная. Поразительно, что энергетика фашизма и нацизма так напоминает советскую и коммунистическую. Это как инъекция счастья через уши прямо в мозг.
Когда жизнь вокруг тебя черная и беспросветная, и ты не принадлежишь сам себе, музыка, опера и театр – огромное спасение для души.
Потому-то тоталитарные режимы с таким удовольствием привлекают работников искусства для своей пропаганды. Это отлично работает. Опера, балет и кинематограф были оплотами иллюзии счастья в нашей стране.
Песню «Я люблю тебя, жизнь, и надеюсь, что это взаимно» я пела как молитву. Бормотала или произносила мысленно, когда было особенно тяжело или страшно.
Душевнобольные певцы
Все популярные в то время исполнители, все, кого слушала огромная страна, считались у нас насквозь порочными и совершенно больными. Пугачева, Леонтьев – да абсолютно все (за исключением тех, кто оказывался у нас на лечении, или тех, кто нас поддерживал, типа Эдуарда Успенского или Ролана Быкова) считались
