class="p1">Распоряжение губернатора пришло к слободскому уездному исправнику. Против Дзержинского завели новое дело, начали вызывать на допросы. Все это ускорило задуманный побег.
Урядник в конце концов махнул рукой на дальние отлучки ссыльного, просто помешанного на рыбалке и охоте, и Феликс уходил порой верст за сорок к глухому, заросшему камышами Адову озеру, прозванному так за мрачные болотистые берега и темную, как деготь, воду.
Иногда Феликс брал у хозяев лодку и уплывал вверх по Каме или спускался по реке вниз. Возвращался в Кай только через несколько дней. Оставалось добыть лодку. Помог счастливый случай.
Гавриил Чесноков давно звал Феликса наведаться к нему на речку Порышь, где он всю неделю выжигал угли, только по воскресеньям возвращаясь в Кай за харчами. Конец был неблизкий, разве чуть покороче, чем до Адова озера.
Отправились на Порышь вместе. Как бы между прочим Феликс все выспрашивал Чеснокова — бывал ли тот в низовьях Камы, нет ли там заторов, сильное ли течение, какие речки туда впадают.
Потом зашел разговор о лодках: без лодки рыбак не рыбак. Взять хотя бы Порышь: пеший и к берегу не подойдет, завязнет. Тут Гавриил Григорьевич и рассказал, что видел в камышах брошенный ботничек, не так, конечно, чтобы уж очень хороший, но если подлатать да просмолить — плыви на нем хоть до самой Перми!
Ботничек подтащили к шалашу, осмотрели. Гавриил Григорьевич обещал его починить, вытесать весло. Феликс спросил о цене, но Чесноков обиделся:
— Об этом больше не вспоминай, барин. Негоже так! У нас за добро добром платят...
Задерживаться на Порыши Феликс не стал: боялся насторожить урядника. На другой день был дома. Теперь надо было позаботиться о провизии.
Продовольствием его обычно снабжала хозяйка, Прасковья Никитична. К ней Феликс и обратился.
Но в отличие от обычного, захотел тут же с ней рассчитаться, накинул даже за туесок из березовой коры, в который хозяйка сложила продукты.
— Да что ты удумал! — отказывалась Прасковья Никитична. — Воротишься — рассчитаемся. За туесок-то зачем? Не насовсем ведь берешь...
Но Феликс отшучивался: пока есть деньги, лучше рассчитаться, не то уплывут... Прасковья Никитична, видимо, что-то почуяла. Взяла деньги, достала из туеска тряпицу с солью и добавила из солонки еще пригоршню.
— Положила, да маловато, неровен час задержишься — без соли хуже, как без хлеба...
С Якшиным договорились так: Феликс пешим уходит на Порышь и плывет на ботничке до Перми. А дальше — будет видно... Конечно, лучше бы плыть прямо по Каме, не тащиться столько верст с вещами, но гнать сюда лодку долго, да и рискованно — по округе много знакомых рыбаков, могут навести на след.
Когда все раскроется, Якшин, условились, распустит слух, будто Дзержинский собирался поехать в Нолинск — посоветоваться с врачами, а оттуда в Вятку, встретиться с губернатором насчет своего перевода из Кайгородского... Все это позволит выиграть время, запутает розыски!
С рассветом, когда только начинала заниматься заря, Феликс неслышно вышел на улицу, пересек луговину и тропинкой пошел к лесу, в сторону Адова озера. Поклажа оказалась тяжелой, хорошо, что хоть часть вещей, необходимых в дороге, Феликс оставил прошлый раз в шалаше Чеснокова.
Было двадцать восьмое августа 1899 года. Феликс усмехнулся: через двое суток день его рождения. Чудесный подарок он себе готовит: волю!
Гавриил Григорьевич вышел на берег проводить Феликса. Конечно, Чесноков понимал, зачем ссыльному ботничек, куда тот собирается плыть и почему именно отсюда, с Порыши. Но делал вид, что ни о чем не догадывается. Феликс тоже был убежден, что Чесноков понимает его планы, но продолжал игру, говорил так, будто и впрямь собирался плыть к Адову озеру за рыбой.
По утрам бывало уже холодно, над водой стоял плотный туман.
— Будут спрашивать — скажи: пошел к озеру, обещал через день вернуться, — предупредил Феликс.
— Вестимо! — солидно ответил Чесноков. — Как до коряги доплывешь, так и вылазь из ботника. Адово там совсем рядом, рыбы — тьма, — объяснял он, зная, что никакое озеро Дзержинскому не нужно.
Феликс столкнул ботник в воду, вскочил в него и оттолкнулся от берега.
Чем ближе к Перми, тем выше и круче поднимались берега Камы, поросшие вековыми елями, густо-зелеными днем и черными вечером. Феликсу казалось, что плывет он в глубоком ущелье с малахитовыми берегами. Места здесь были глухие, безлюдные, это радовало беглеца. Иногда, приустав, Феликс переставал грести, и течение само несло его вдоль величественных суровых берегов.
Когда сгущались сумерки, Феликс подгребал к берегу, вытягивал на берег лодку, разводил костер, подвешивал над огнем закопченный чайник и долго сидел так, созерцая пламя, наслаждаясь счастьем свободы.
У окраины Перми он вышел на берег, переоделся и отправился на вокзал: поезд на Санкт-Петербург и Варшаву проходил через Пермь днем.
Глава четвертая. В начале века
1
Феликс возвратился в Вильно осенью. Он пришел в дом Альдоны ночью, напугав сестру своим внезапным появлением.
— Это я, Альдона, открой...
Конечно, Альдона сразу узнала голос, но, отворив дверь, растерялась: перед нею был незнакомый человек. С поднятой свечой, придерживая рукой ворот халата, она пристально вглядывалась в лицо мужчины. Феликс по выражению лица Альдоны понял, насколько он изменился.
— Что? И узнать нельзя?
Он был в стоптанных сапогах, раздобытых еще в Кае, в стеганом пиджаке до колен, на голове — картуз, за плечами — котомка из мешковины. Так выглядят сезонники, отправляющиеся на отхожий промысел. За сезонника, отставшего от артели, Феликс и выдавал себя в дороге.
У Альдоны сжалось сердце, когда она увидела, как исхудал брат, как глубоко запали его серо-зеленые глаза...
— Езус-Мария! Как же тебя узнать! — Она обняла Феликса. — Откуда ты взялся? Проходи, раздевайся быстрей, потом все расскажешь. Прежде всего — мыться...
Альдона провела брата в крохотную гостиную. Феликс приоткрыл дверь в детскую, где спали в кроватках дети Альдоны.
— При них называй меня Казимиром, пусть думают, что приехал их старший дядя.
— Это зачем?
— Так надо. Ведь я теперь беглый...
— Так ты...
— Да, да! Устал сидеть без дела в проклятом Кае!.. К тебе я ненадолго.
— Ну что ты! — Альдона вспыхнула, подумав, что обидела брата сорвавшимся у нее восклицанием. — Живи сколько нужно.
Опустившись в кресло, Феликс почувствовал, как он устал... Сестра то исчезала в соседней комнате, то снова появлялась в гостиной, приносила одежду мужа. Прислугу
