5
Я стал хранить навоз в подвале. По ночам, когда соседи спали, я выносил из тайника пакетик и удобрял Веньямина, друга моего безотказного. Конечно, я оставался в накладе, ибо в сутки терял три шекеля двадцать пять агорот, но душевное равновесие посетило наконец моих соседей, и я продолжал снимать деньги, не забывая наведываться к Белле в промежутках между урожаями. Новый график наших встреч вполне устраивал мастера мастурбации, хотя позже он не раз признавался мне, что жизнь его без наших воплей стала совершенно бесцветной. Зато мы с Беллой продолжали прожигать жизнь. Мне очень хотелось угодить своей мамочке, и я предложил ей совершить совместную поездку в Стамбул. "Я мог бы там усовершенствовать свой турецкий" - убеждал я ее: мой лексикон во время сцен насилия оставлял желать лучшего и вояж к первоисточникам вполне мог расширить наш словарный запас. Мое предложение и вовсе встревожило Беллу. Она осторожно поинтересовалась, где это я добываю деньги на приобретение шикарных подарков. - Уилл, я боюсь за тебя, - открылась она мне, и в глазах ее я увидел непритворный испуг. "Господи, как приятно, когда о тебе тревожатся!" Разговор этот происходил во время знаменитых банковских грабежей в Холоне. Газеты пестрили рассказами о краденных миллионах. По простоте душевной, Беллочка заподозрила меня в вооруженном ограблении одного из филиалов банка "Дисконт" Я не пожалел бы и миллиона шекелей, чтобы почаще слышать это - "Я боюсь за тебя, милый!" Но я вовсе не хотел, чтобы пустые тревоги прибавили ей морщин и прибегал к всевозможным уловкам, чтобы успокоить ее: - Ну что за дикие мысли, дорогая? Просто я получил наследство от бабушки. - Я что-то никогда не слышала про твою бабушку. - А ты и не могла слышать. Мы даже не переписывались с ней. - Она за границей? - Недавно скончалась на Багамских островах. Беллочка быстро привыкла к моим подаркам и по субботам зажигала свечу в память о любимой бабушке безвременно почившей на чужбине.
6
Теперь я мог на деле осуществить грандиозные планы старика. Решил начать с Беллы. Я завалил ее подарками и она по-настоящему была счастлива, хотя по-прежнему я часто ловил в ее глазах огонек все той же непонятной и затаенной тревоги: в душе она, видимо, боялась, что наша идиллия скоро кончится. Если бы она знала, что я готов пожертвовать жизнью, только бы это продолжалось вечно. В такие минуты мне хотелось взять ее за плечи, заглянуть в ее бездонные глаза и целовать, целовать ее до бесконечности. Иногда у меня не хватало духу на это - я боялся расплакаться, а иногда, цепенея от своей дерзости, я все же целовал ее до тех пор, пока грусть в глазах не сменялась тихой и восторженной радостью. "Хватит, милый, - счастливо шептала она, - зацелуешь насмерть" В такие минуты я верил, что она счастлива и был несказанно рад этому. В лучах ее счастья грелся и "Третьим будешь" Он оставил свою работу на автобусной станции и открыл небольшой продовольственный магазин в центре Холона. Пока он занимался розничной торговлей, мы с Беллой периодически разыгрывали сцены насилия над юной турчанкой в роскошных номерах тель-авивских гостиниц. Я заметил, что эти инсценировки так же благоприятно сказываются на ее настроении: после каждого "изнасилования" Белла как бы возрождалась к жизни: куда-то девался затравленный огонек в глазах, и она уже не настаивала на том, чтобы я разогревал ее цитатами из Мао Дзе-дуна. Но самое главное, она давно уже не журила меня за мое неумение экспериментировать в любви.
7
Для меня это был один из самых незабываемых периодов моей биографии. Я действительно поверил, что жизнь прекрасна.. По утрам я заказывал себе обед в ресторане, днями удобрял Веньямина, а по вечерам, совершал энергичную прогулку по Аленби, подавая щедрую милостыню еврейским нищим. Все попрошайки южного Тель-Авива знали меня в лицо, и в ожидании моего прихода, гурьбой собирались в местах моего возможного появления. Я слушал слова благодарности и понимал в душе, как много еще работы предстоит мне в будущем. Раздав очередную порцию мелочи, я с легким сердцем возвращался домой, разрабатывая по дороге план нравственного перерождения человечества. "Не стоит его сразу баловать, - размышлял я, - в деньгах, конечно, никому отказа не будет, но это вовсе не означает, что люди не должны работать. Нет, просто каждый займется тем, что ему по душе. Когда человеку нравится то, что он делает, результаты его труда будут более продуктивны, чем, если бы он работал, получая за свой труд мизерную зарплату... Я избавлю людей от забот о хлебе насущном. Главной целью личности станет не желание набить себе брюхо, а стремление сделать что-либо для конкретного человека и для всего мира в целом. Люди будут работать в свое удовольствие, не обременяя себя мыслями о вознаграждении, ибо в последнем не будет нужды: требуются тебе средства на личные расходы - нет проблем! Нужны бабки на удовольствия - получай сколько хочешь" Толстые пачки банкнотов копились в моем несгораемом сейфе. Часть денег я положил на свой банковский счет, а на остальные намеревался приобрести земельный участок под Ашдодом, для занятий сельских хозяйством. Я серьезно задумал приблизить светлое будущее человечества"
Глава двадцать пятая
Мания преследования
Бережно поглаживая гигантский фонарь под глазом, дюжий надзиратель пожаловался нам, что все свихнувшиеся репатрианты желают быть русскими классиками, а Бернштейн, справедливости ради, решил послить в палату одного или двух представителей еврейской литературы, не менее достойных, на его взгляд, чем русские сочинители. Поймав мой сочувственный взгляд на безобразном синяке, украшавшем его квадратную физиономию, он поведал нам о его происхождении - "Я пытался рассказать эти психам о достоинствах израильской драматургии, но эти дикари, оскорбившись, разбили мне харю" Уилл встретил нас без особых признаков радости. Своего благодетеля Фридмана он просил удалиться секунд на триста. При этом несказанно обидел торгаша, бесцеремонно назвав его "Господин Зайченко" Мордехай Наумович не любил, когда ему напоминали о его прошлом. Как только мы остались "тет а тет" (притихших королей я не беру в счет, они всецело предались скорби по поводу расстрела русского царя), Уилл ошарашил меня вопросом: - Вы получили деньги, которые я вам отправил? Я не сразу мог переварить это открытие: подарков с его стороны я ожидал меньше всего, но он тут помог мне справиться с растерянностью: - Вы не раз занимали мне раньше, Ицик, а я привык возвращать долги. - Верно, но ведь я занимал мелочь, а тут сумма, извиняюсь, весьма и весьма... - Добро должно вознаграждаться, - отрезал Уилл и добавил, нахмурившись, дорогой Ицик, я знаю, вы держите меня за дурного человека, а жизнь мою считаете... - Мистер Иванов! - с укоризной воскликнул я. - Не перебивайте, господин Борухов, я пригласил вас на предмет конфиденциального разговора. - Я к вашим услугам, Уильям Константинович. - Сэр, я звал вас, чтобы вручить вам эту рукопись. Он протянул мне толстую общую тетрадь. Голос его задрожал, сорвался. - Тут моя жизнь, - сказал он, пытаясь справиться с волнением, - в прошлую пятницу кто-то пытался выкрасть ее... Здесь не хватает нескольких страниц. - Может быть, потеряли? - Я тоже так думал, но потом пришел к выводу, что они изъяты. С тех пор держу дневник в сейфе. Недостающие страницы я напишу заново и передам вам. Прошу вас, Ицхак, ознакомиться. - Конечно, конечно, я прочту с интересом, Я рад, что вы нашли занятие по душе. - Попробуйте издать мою повесть, - оборвал он меня. Когда Уилл высказал это свое скромное пожелание, я понял, что друг мой, Аркадий Семенович Бернштейн, вполне разгадал характер мании Уилла и принял верное решение - переселить его в палату литераторов. Я обещал Уиллу сделать все, что будет в моих силах и, простившись, унес с собою рукопись, предварительно сняв с нее копию, и вручив ее Фридману. Последний очень настаивал на этом и я, помня об его инвестициях в дело меблировки моей квартиры, не счел возможным отказать ему. Впрочем, тогда уже его настойчивость показалась мне подозрительной.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
