— Они боялись, да? — спросил Турин.
— Может быть, — ответил Садор. — Может быть, мы бежали из страха перед Тьмой, — пришли сюда, а она и здесь настигла нас, и бежать дальше некуда, разве что в Море.
— Но мы больше не боимся, — сказал Турин. — Не все боятся. Отец не боится, и я не буду бояться. Или буду бояться, но скрывать это — как мама.
Садору показалось, что взгляд у Турина совсем не детский. «Да, горе острит острый ум», — подумал слуга. Но вслух он сказал:
— Знаешь, сын Хурина и Морвен, каково будет твое сердце — это Лабадалу неведомо, но раскрывать его ты будешь нечасто и немногим.
И Турин сказал:
— Наверно, лучше не говорить, чего тебе хочется, если это все равно невозможно. Но знаешь, Лабадал, я хотел бы быть одним из эльдар. Тогда бы Лалайт вернулась, а я был бы еще здесь, даже если бы ее не было очень долго. Когда я стану большой, я пойду служить эльфийскому королю, как и ты, Лабадал.
— Да, наверно, ты еще познакомишься с эльдар, — вздохнул Садор. — Прекрасный народ, дивный народ, и дана им власть над сердцами людей. Но иногда мне думается, что лучше бы нам было остаться темными и дикими, чем встречаться с ними. Эльфы владеют древним знанием, они горды и долговечны. А мы тускнеем в их сиянии — или сгораем чересчур быстро. И бремя нашей судьбы становится нам еще тягостнее.
— А вот отец любит эльфов, — возразил Турин. — Без них он тоскует. Он говорит, что всему, что мы знаем, мы научились у них, и они сделали нас благороднее. Он говорит, что люди, которые перешли Горы только сейчас, немногим лучше орков.
— Это верно, — ответил Садор, — если не обо всех, то о некоторых из нас. Но подниматься тяжело, и падать с высоты больнее.
В тот незабываемый год, в месяце, что у эдайн зовется гваэрон, Турину было уже почти восемь. Старшие говорили меж собой о большом сборе войск, но Турин про это ничего не слышал. Хурин часто обсуждал с Морвен замыслы королей эльфов, зная, что она мужественна и умеет молчать. Они много беседовали о том, что будет, если эльфы победят или, напротив, потерпят поражение. Хурин был исполнен надежд и почти не сомневался в победе, ибо не верил, что найдется в Средиземье такая сила, которая устоит пред мощью и величием эльдар.
— Они зрели Свет Запада, — говорил он, — и Тьма в конце концов отступит пред ними.
Морвен не спорила с мужем — рядом с Хурином всегда верилось только в хорошее. Но ее род тоже был сведущ в преданиях эльфов, и про себя она говорила: «Да, но ведь они отвратились от Света, и он теперь недоступен им… Быть может, Владыки Запада забыли о них? А если так, разве под силу эльфам одолеть одного из Властей, пусть они и Старшие Дети?»
Хурина Талиона, казалось, подобные сомнения не посещали. Но однажды весной случилось, что Хурин встал утром мрачный, словно увидел дурной сон, и весь день был сам не свой. А вечером вдруг сказал:
— Морвен Эледвен, меня скоро призовет мой долг, и наследник дома Хадора останется на твоем попечении. А людская жизнь коротка, и опасности подстерегают нас, даже и в мирное время.
— Так повелось в мире, — ответила Морвен. — Но что стоит за твоими словами?
— Благоразумие, не колебания, — ответил Хурин — но видно было, что он обеспокоен. — Любой, кто задумывается о будущем, должен понимать: что бы ни случилось, мир не останется прежним. Это большая игра, и одна из сторон неизбежно потеряет очень много. Если короли эльфов падут, эдайн придется худо. А из эдайн ближе всего к Врагу живем мы. Я не стану уговаривать тебя не бояться, если случится худшее. Ты боишься того и только того, чего следует бояться, и страх не лишит тебя разума. Но я велю: «Не жди!» Я вернусь, как только смогу, но не жди меня! Уходи на юг, и как можно скорее. Я пойду за вами, и найду тебя, пусть даже придется обыскать весь Белерианд.
— Белерианд велик, и неприютен для бездомных беглецов, — промолвила Морвен. — Куда нам бежать, одним или с родичами?
Хурин задумался.
— В Бретиле, — сказал он наконец, — живут родичи моей матери. По прямой лиг тридцать отсюда.
— Если в самом деле случится худшее, — возразила Морвен, — чем помогут нам люди? Дом Беора пал. Если и могучий дом Хадора не устоит, где же укроется жалкий народ Халет?
— Да, они народ немногочисленный и непросвещенный — но доблестный, можешь мне поверить, — сказал Хурин. — А на кого еще нам надеяться?
— Про Гондолин ты молчишь? — спросила Морвен.
— Молчу, ибо ни разу не произносил я этого имени, — ответил Хурин. — Да, молва не лжет — я побывал там. Я не говорил этого никому, но тебе скажу, и скажу правду: я не знаю, где он.
— Но все же догадываешься, и догадываешься верно, не так ли?
— Быть может, — сказал Хурин. — Но этого я не могу открыть никому, даже тебе, разве что сам Тургон разрешит мои уста от клятвы, — так что не допытывайся понапрасну. И даже если бы я, к стыду своему, проговорился, вы все равно бы нашли лишь запертую дверь: пока сам Тургон не выйдет на битву (а об этом слыхом не слыхано, никто и надеяться не смеет), внутрь никого не впустят.
— Что ж, — сказала Морвен, — раз твои родичи беспомощны, а друзья не хотят помочь, придется мне решать самой. Мне приходит на ум Дориат. Думаю, что из всех преград Завеса Мелиан падет последней. И не отвергнут в Дориате потомков дома Беора. Разве я теперь не в родстве с королем? Ведь Берен сын Барахира был внуком Брегора, как и мой отец.
— Не лежит у меня душа к Тинголу, — заметил Хурин. — Не придет он на помощь королю Фингону. И, знаешь, когда я слышу «Дориат», у меня почему–то сжимается сердце.
— А мне не по себе, когда я слышу «Бретиль», — возразила Морвен.
Тут Хурин вдруг расхохотался и сказал:
— И о чем мы спорим? Это ведь всего лишь тени ночных кошмаров. Нам не дано предвидеть будущего. И не может быть, чтобы случилось худшее. Но если случится — я доверяю твоему мужеству и уму. Делай, как повелит тебе сердце. Но не медли. Ну, а если победим, короли эльфов вернут потомкам Беора все его владения и земли. Богатое наследство достанется нашему сыну!
Ночью Турину сквозь сон почудилось, что отец с матерью со свечами в руках склонились над его кроваткой и смотрят на него, — но их лиц он не видел.
В день рождения Турина Хурин вручил сыну нож эльфийской работы, в серебряных черненых ножнах и с такой же рукоятью.
— Вот мой подарок, наследник дома Хадора, — сказал Хурин. — Но будь осторожен! Клинок острый, а сталь служит лишь тем, кто умеет владеть ею. Твою руку она порежет столь же охотно, как и что–то еще.
Потом отец поставил Турина на стол, поцеловал и сказал:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
