роковая красотка, но и у мужчин за годы войны запросы снизились.
— Не противно?
— Не противнее, чем убивать. Когда столько человеческих жизней могут зависеть от каждой твоей ошибки, переспать с кем-то для пользы дела — это, право же, такие мелочи. Но здесь, в действующей армии, нам лучше вовсе без этого обойтись. Не стакан воды же в самом деле, прожить можно.
— А я убеждена, что люди не должны друг другу принадлежать, — сказала Аглая. — Браки, семьи… все это задумано, чтоб люди были ближе друг к другу, так? А на деле только усиливает отчуждение. В коммуне каждый свободен быть с каждым, и никто ни к кому не привязан.
— А как же дети? — спросила Саша.
— Все мужчины, женщины и дети станут равны и не будут особенно отличаться друг от друга. Все станут жить в домах, совершенно одинаковых, не принадлежащих кому-то, а общих. Каждый сможет зайти в любой дом и лечь с тем, кого найдет там, если оба будут того желать. А утром отправиться налегке дальше, к новым великим делам. Никто не будет обременен ни собственностью, ни длительными отношениями, — Аглая увлеклась. — И дети тоже будут общие, и всякий взрослый станет заботиться о всяком ребенке как о родном. Не будет разницы между богатыми и бедными, между девочками и мальчиками. Все станут помогать друг другу и оберегать друг друга. Ведь всякий человек, смотря по возрасту, может оказаться тебе отцом или матерью, братом или сестрой, сыном или дочерью. Так все человечество станет одной дружной семьей.
— Это, кажется, не Маркс. Это Платон.
— Платону, должно быть, тоже не повезло с родителями, как мне. Они никогда не видели своих детей теми, кем мы были на самом деле. Мои братья… Николай рассказы хорошие писал, журналы их печатали охотно. Павел интересовался синематографом, фильмы хотел снимать. Но пошли оба в военное училище. Отец не мыслил для них другого будущего, а спорить с ним они не умели. Оба были убиты уже в четырнадцатом. А ведь солдатом среди нас троих была я. Я настояла, чтоб отец выбил для меня место в школе прапорщиков. Сказала, что запишусь в Батальон смерти. Но вместо этого летом семнадцатого года ушла из дома и вступила в партию большевиков. Сдала кое-что из семейных драгоценностей в партийную кассу. Отказалась от родовой фамилии. И вот я здесь.
— Как ты стала командиром команды?
— В бою стала. Нашего начкоманды убило осколком, а заместителя его контузило. Я взяла командование на себя, и задание мы выполнили. Контуженного мы вытащили, но он уже в строй не смог вернуться. Ну, Князев меня и назначил. Не в рамках равноправия женщин, показухи этой. На фронте так дела не делаются. А ты, ты как стала полковым комиссаром? За настоящие заслуги перед революцией или тебя просто назначили, чтоб продемонстрировать успехи в решении женского вопроса в Советской России?
— Полагаю, скоро мы все узнаем это. А ты храбрая. И решительная. То, что ты говоришь, это, — не обижайся, пожалуйста, — несколько наивно. Но ты молода, и поэтому ты права. Молодость всегда права, потому что за ней будущее. А вот я бы никогда не отказалась от своей семьи. Даже если бы от этого одного зависела судьба Мировой революции — не отказалась бы. Но ее больше нет, моей семьи. Уже двенадцать лет их нет. Мама, отец, Юдифь… это моя сестра, Юдифь. Ей было пятнадцать. А я просто поздно вернулась домой в тот день. Я сильная, всегда была сильной, я могла бы ее защитить. Я ведь от всего ее защищала. А тут не успела. Бежала как могла, но не успела. Иногда мне кажется, я с тех пор так и бегу, не могу остановиться…
— Это правильно. Мы не должны останавливаться.
* * *
В последние полгода Саша часто видела этот сон. Должно быть, последствия неудачного месмерического опыта. Во сне она шла по раскатанной тележной колее через залитый солнцем цветущий луг. Щербатов шел по соседней колее — не больной, каким она видела его в Петрограде, а здоровый и оживленный. Его лысина забавно блестела на солнце. Он рассказывал ей что-то, и она смеялась. Потом говорила сама, что-то важное и ужасно интересное, взахлеб, помогая себе жестами. Щербатов смотрел на нее спокойно и внимательно, иногда чуть улыбался.
В этом сне у нее никогда не было при себе оружия, но это ничуть ее не беспокоило. Она чувствовала себя в безопасности. Во сне казалось, что все идет правильно.
Обычно по пробуждении Саша пыталась сохранить в себе ненадолго это ощущение. Но сегодня ее разбудил звонкий голос Аглаи:
— Ты проспала, комиссар! Начштаба рвет и мечет, уже почти сгрыз свои бакенбарды!
* * *
— Полторы тысячи человек. Четырнадцать орудий. Двенадцать пулеметов. Пять сотен лошадей, — длинное бледное лицо начальника полкового штаба Белоусова скривилось. — Все они нуждаются в снарядах, патронах, фураже, провизии и прочих скучных, прозаических материях. Для этого госпоже комиссару надо посвятить утро такому скучному, прозаическому занятию, как заполнение заявок. Но полк, конечно, подождет, пока…
Начальник штаба — второй человек в полку после командира. Командир отдает приказы, начальник штаба же создает условия, в которых эти приказы могут исполняться.
— Слушайте, Белоусов, хватит, а? — взорвалась Саша. — Я уже принесла извинения за опоздание. Один раз. Этого довольно. Если вы изволите прекратить язвить, мы успеем все подготовить и отправить курьера к поезду. Я вчера согласовала список поставок в наркомате, надо только оформить бумаги… Эх, развела же бюрократию молодая Советская республика!
Саша с тоской глянула на свои пальцы. Поверх побледневших вчерашних чернильных пятен уже легли свежие, сегодняшние. И конца-краю этому не предвидится.
Начальник штаба пятьдесят первого полка капитан Белоусов смотрел на комиссара с неодобрением. Бывший, разумеется, капитан, но говорило об этом только отсутствие погон. Выправка, манера держать себя, высокомерие — все в Белоусове выдавало кадрового офицера.
— Молодежь приезжает на войну, воображая, будто бы война — это кавалерийские атаки, развевающиеся флаги и крики “вперед!” Так описывают войну в романах, так показывает ее синематограф. Каково же изумление этих юношей, а теперь еще, на мою голову, девиц с горящим взором, когда на деле война оказывается вся пронизана тем, что вы презрительно именуете “бюрократией”. Будто бы
