— На какой энергии работаем? — спросил он Кириллину.
— Четыреста миллиардов… Сегодня они поставили ловушки для антипротонов.
— Чтобы после загнать их в линейный?
— Да. Первый опыт по слипанию…
Сегодня проверялась схема Котонаева. Он рассчитал, при каких энергиях антинуклоны будут слипаться в ядра антидейтерия. Это первый шаг… А впереди — половина периодической системы. Молчанов почувствовал, что “икс” чудовищно недостижим.
Может быть, Нонна не такая уж и глупая, как кажется?
С увеличением энергии гул постепенно нарастал.
— Семьсот бэв, — прошептала Нонна. — Ты знаешь, Николай, мне иногда становится страшно… Ого, началось!
— Что?
— Появились тяжелые частицы… На выходе линейного ускорителя…
Перед девушкой стоял счетчик, проградуированный по атомным весам. Сюда от автоматического масс–спектрометра приходили данные о составе антивещества…
— Атомные числа? — спросил Николай.
— Один, два, три, есть четыре…
— Гелий? Альфа, вернее, анти–альфа?
— Наверное…
— Ты записываешь?
— Да… И автоматическая регистрация…
Гул скачком превратился в рев, как от могучих моторов турбореактивного самолета.
— Ой, тринадцать! Появилось тринадцать!
— Антиазот?
— Наверное…
Стоп! Все смолкло, только стекла вздрогнули еще несколько раз… Эксперимент окончен. Он длился всего пять минут.
Молчанов оторвался от фотометра. Пока ему еще ничего не было известно. Где‑то там, далеко в павильоне, стояла пузырьковая камера, сквозь которую проходил совершающий развертку световой луч. Здесь оптическая система вырисовывала на фотографической пластинке все, что происходило в камере. Только после проявления можно будет сказать, что же там происходило.
Он осторожно вытащил кассету и пошел в фотолабораторию.
— Можно, я с тобой? Мне хочется посмотреть…
Николай в нерешительности остановился. Впрочем, пусть идет…
Приглушенный красный свет. Прямо под фонарем кювета, наполненная свежим проявителем. На дне — автоматически поднимающийся столик. На столике проведена жирная черная линия. Как только она станет видна сквозь пластинку, процесс можно заканчивать.
Во время проявления Николай и Нонна склонились над кюветой, внимательно всматриваясь в медленно возникающие черные треки. Их щеки почти соприкасались, но они этого даже не замечали.
— Смотри, какие здесь жирные…
— Точно. Это — тяжелые ядра. А вот и взрыв! Какая вспышка!
— Жуть, правда?
— Да. Не сопи мне в ухо. Вот еще один жирный трек, в несколько раз толще этого!
Николай присвистнул.
— Черт возьми! А взрыва нет! Значит, ядро вылетело за пределы камеры.
Проявочный столик подпрыгнул, зашипела вода. Через секунду пластинка, плавно опустилась в новый раствор.
До конца дня они просидели молча. Он под микроскопом рассматривал треки, а она записывала в тетрадь данные масс–спектрометра. Ему было очень приятно, что Нонна не болтает. Он любил, чтобы его никто не тревожил, когда он углубляется в изучение фотографий таинственного мира, который уже давным–давно исчез…
4
Весть о том, что во встречных пучках синтезировались ядра тяжелых антиэлементов, быстро стала достоянием ведущих ученых института. Этому событию было посвящено особое заседание ученого совета, на котором все искренне поздравляли Котонаева, его теоретиков. Было высказано много различных предложений относительно дальнейших исследований.
Результаты оказались столь обнадеживающими, что никто не подозревал, что настоящие трудности только начинаются. Как часто первые успехи научного исследования маскируют непреодолимые барьеры и препятствия!
На ученом совете молчали только два человека: профессор Соколов и Саша Самарский. Соколов понимал, что сейчас, когда людей охватил такой энтузиазм, было бы нетактично вносить в умы сумятицу и неуверенность, тем более, что уже в институте кое–где начали поговаривать, что “наступил кризис идей”…
Самарский думал о недавнем очень странном разговоре с инженером–вакуумщиком Алексеем Гржимайло.
— Самарский, я хочу вам что‑то сказать, — начал Гржимайло неуверенно. — Вот уже несколько дней ходит по территории института один парень. Ходит себе и ходит, какой‑то новенький.
— Как это так?
— Очень просто. Он попадался мне несколько раз. Скуластый, небольшого роста. В сером свитере. Лето, а он в свитере…
— Ну и что?
— Я подумал, что он из механического отдела. Там всегда текучка. Но вот захожу я как‑то вечером в теоретический сектор. Смотрю — дверь в кабинет Котонаева открыта. Заглянул — сидит этот парень. Перед ним блокнот, и он списывает что‑то с доски. Формулы какие‑то. Он посмотрел на меня поверх очков (он в таких толстенных очках) и как гаркнет: “Что вам здесь надо?” Я опешил. Решил — не механик, а новый теоретик или что‑нибудь в этом роде…..
— И что было дальше?
— Ничего. Я ушел.
— А дежурного вы спросили?
— Нет.
— Почему?
Гржимайло недоуменно пожал плечами.
— Как‑то неудобно было. Да и какое я имею отношение к теоретическому сектору…
Самарский задумался. Невысокий, скуластый, в очках, в сером свитере. Что‑то не помнил он такого.
— А после вы его встречали?
— Нет…
И вот сейчас идет бурное заседание ученого совета, а он, Самарский, смотрит в огромное окно и почему‑то с тревогой вспоминает то, что рассказал ему инженер Гржимайло.
5
Они вошли в громадный павильон, где стоял ускоритель. Они бывали здесь часто, но днем, во время работы, здесь всегда что‑то гудело, стучало, скрежетало, и шум мешал осмотреться вокруг и почувствовать грандиозность сооружения.
Сейчас, при ярком электрическом освещении, огромный молчаливый зал походил на цирковую арену, подготовленную для фантастического представления. Сверху над ним нависало ажурное кружево металлических переплетений. Оно поддерживало стеклянный купол, балконы и антресоли, заставленные приборами, щитами и приборными досками. Внизу, возле расположенных по кругу бетонных колонн, изгибалась тороидальная камера ускорителя высотой в два человеческих роста. Камеру здесь называли ласково — “баранка”.
Если подняться на металлическую площадку над ускорителем, то на противоположной стороне арены можно заметить скрывающееся в полумраке прямоугольное бетонное сооружение, за которым виднелась еще одна керамическая труба. Она проходила сквозь толстую стену цирка и попадала в двухэтажную пристройку. С противоположной стороны туда входила такая же труба от второго ускорителя. В этом двухэтажном доме пучки ядерных частиц встречались. Там‑то и разыгралась самая большая “ядерная трагедия”, которую только можно было себе представить.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
