Читаем без скачивания Лев Африканский - Амин Маалуф

Мать села напротив предсказательницы и вполголоса поведала, что ее к ней привело. Мы с Сарой остались стоять сзади. Ум-Бассар налила в чашу воды и добавила каплю оливкового масла, на которую трижды дунула. Произнеся непонятные заклинания, она вперила взгляд в чашу и заговорила хриплым голосом:

— Джинны уже на подходе, одни являются посуху, другие по воде. Подойди! — внезапно обратилась она ко мне, сделав приглашающий жест.

Я недоверчиво топтался на месте.

— Иди, не бойся!

Мать взглядом ободрила меня. Я боязливо приблизился.

— Наклонись-ка над столом!

Зрелище, доложу я вам, было поистине чудесным. Капельки масла расползались по воде и отбрасывали на гладкие стены чаши отблески, которые подрагивали и создавали иллюзию непрекращающегося действа. Вглядевшись в него и дав волю воображению, можно было и впрямь увидеть множество очертаний предметов и людей.

— Видишь джиннов?

— Ну да, — ответил я.

Каким бы ни был заданный мне вопрос, я все равно ответил бы утвердительно. Моя матушка превратилась в слух; придя сюда во имя цели, которую она себе наметила, она не желала уйти ни с чем. Ум-Бассар отослала меня назад, сама же несколько мгновений сидела неподвижно.

— Надо дать им поутихнуть, уж очень они возбуждены, — пояснила она доверительно.

Наступила полная тишина, которую никто не осмеливался нарушить, но вот она шепотом заговорила с джиннами, вопрошала их, а затем низко склонялась над чашей, чтобы разглядеть знаки, которые они ей подавали руками или глазами.

— Твой кузен вернется к тебе после трех знамений, — изрекла она, не пояснив, что это за знамения и сколько времени должно пройти.

Мать заплатила золотым и вышла. На обратном пути она попросила меня никому ничего не рассказывать, даже отцу, пригрозив, что, если я ослушаюсь, джинны во сне набросятся на меня.

Неделю спустя мы вновь встретились с Сарой на Цветочном рынке, расположенном поблизости от нашего дома. На сей раз путь наш лежал к величественному зданию, расположенному рядом с султанским дворцом. Гостиная, куда нас привели, была просторной, с высокими потолками, покрытыми лазоревой и золотой краской. Нас приняли несколько женщин, одна другой полнее, все с открытыми лицами, которым отчего-то вовсе не доставило удовольствия мое появление. Они посовещались относительно меня, затем одна из них тяжело поднялась, взяла меня за руку и отвела в угол комнаты, пообещав принести игрушки. Игрушек я так и не дождался, но и скучать мне не довелось, поскольку по прошествии нескольких минут мы покинули этот дом.

Должен признаться, мне пришлось ждать долгие годы, прежде чем я узнал правду о том, куда мы в тот день попали. Помню, когда мы поспешно покидали толстух, мать и Ряженая ворчали, негодовали и в то же время оживленно шутили и хохотали. Помню еще, во время разговора в гостиной упоминалось имя принцессы аль-Амиры.

Странное это было существо. Вдова кузена султана, искушенная в черной магии, она основала странное братство, состоящее из одних женщин, выбранных ею либо за дар предвидения, либо за красоту. Люди, обладающие жизненным опытом, прозывают этих женщин сахакат — у них заведено использовать одна другую. Мне не подобрать более пристойного слова. Они заставляют явившуюся к ним женщину поверить, что поддерживают дружбу с разными духами, которых делят на несколько родов: красные, белые и черные демоны. Меняя голос, они делают вид, что их устами говорят духи, я поведал об этом в «Описании Африки». Эти духи нередко велят хорошо сложенным посетительницам раздеться и любовно сочетаться с принцессой и ее приближенными. Если женщина по глупости либо по склонности соглашается на эту игру, ей предлагают вступить в братство; в ее честь задают роскошный пир, на котором танцуют и веселятся под звуки музыкальных инструментов, на которых играют негры.

Я узнал о принцессе и духах в возрасте шестнадцати или семнадцати лет и только тогда догадался, что заставило Сальму и Сару так поспешно покинуть дворец.

Несмотря на неудачу, мать ни за что не желала прекратить свои попытки. Только теперь с большей ответственностью подходила к выбору прорицателя. И вот несколько недель спустя мы оказались у одного из самых уважаемых в городе людей, книготорговца-астролога, державшего лавку по соседству с Большой Мечетью Кайруанцев. Он принял нас в помещении, расположенном над торговым залом, в своих личных покоях, представлявших заваленную книгами комнату с полками и циновкой на полу. С самого начала он уточнил, что не является ни магом, ни алхимиком, лишь пытается разгадать знаки, посланные Создателем своим творениям. В подтверждение чего прочел стихи из Корана: «Во многих тайных беседах их оказывается добрым только тот, кто внушает творить милостыню, делать доброе, поддерживать мир между людьми; кто поступает так, желая угодного Богу, тому даст Он великую награду»[22].

Заверив нас таким образом в собственной добропорядочности, он попросил нас отойти на другой конец комнаты, свернул циновку и мелом начертил на полу несколько кругов один в другом. В первом круге он изобразил крест, на концах которого обозначил четыре части света, а внутри креста написал название четырех природных элементов. Второй круг он поделил на четыре части, затем каждую часть еще на семь частей, и в каждую из двадцати восьми ячеек вписал по одной из двадцати восьми букв арабского алфавита. В других кругах он поместил семь планет, двенадцать месяцев латинского года и много других знаков. Это гадание называется зайраджа, оно долгое и сложное, и я бы не припомнил ни одной его детали, не доведись мне трижды наблюдать его. Сожалею о том, что не обучился ему, поскольку из всех оккультных наук лишь его результаты не подлежат сомнению, даже в глазах некоторых улемов.

Завершив рисунок, астролог спросил мать, что ей хотелось бы знать. После чего взял буква за буквой ее вопрос, записал числовое значение каждой буквы и в результате сложнейшего подсчета вывел природный элемент, которому соответствует каждая буква. По прошествии часа его ответ гласил:

Смерть пройдет, за нею волны,Тогда вернется жена и плод ее чрева.

Мать была так взволнована, что не смогла выговорить ни слова, астролог поспешил ее успокоить:

— Хочешь знать будущее, готовься услышать о смерти. Разве она не венчает любую земную долю?

Сальма, дрожа всем телом, нашла в себе силы ответить умоляющим голосом:

— Венчает, это правда, но тут ведь она стоит в самом начале предсказания.

Вместо ответа ученый муж воздел глаза и ладони кверху. Ни звука более не издал он, когда же мать хотела отблагодарить его, он жестом отказался от оплаты.

Погибель Сальме принес четвертый прорицатель. На сей раз речь шла об одном из тех, кого в Фесе зовут муаззимин, изгоняющий бесов. Моя бабка — да смилостивится над ней Господь! — восхваляла этого человека, разрешившего, по ее словам, тысячу гораздо более запутанных дел. Поскольку он и впрямь оказался весьма востребованным, нам пришлось долго дожидаться его в прихожей.

Стоило Сальме изложить ему суть своих затруднений, его лицо осветилось снисходительной улыбкой, и он поклялся ей, что через семь дней она и думать о них забудет.

— У твоего кузена завелся в голове крошечный бес, которого надобно изгнать. Будь он здесь, я бы немедленно избавил его от него. Я передам тебе зелье, обладающее способностью изгонять бесов, и ты сделаешь это сама. Вот тебе заклинание, которое следует произнести над его головой во время сна сегодня вечером, завтра и послезавтра. Вот тебе склянка. Будешь капать при каждом заклинании.

В этот вечер отец уснул у Сальмы, и она без труда произнесла заклинание и обронила каплю зелья. Но на следующий день случилось то, чего следовало ожидать. Мохаммед был у Варды, мать, дрожа от страха, проникла в их спальню. Только она собралась оросить спящего отца каплей драгоценного зелья, как Варда завизжала, разбудила отца, и тот схватил нежданного гостя за ногу. Сальма с рыданием рухнула наземь.

Увидя в ее руках склянку, Мохаммед обозвал жену колдуньей, безумицей, отравительницей и, не дожидаясь рассвета, трижды прокричал: «Анти талика», объявив таким образом, что отныне она не жена ему.

ГОД ПЛАКАЛЬЩИЦ

902 Хиджры (9 сентября 1496 — 29 августа 1497)

В этот год Боабдиль собственной персоной явился к нам выразить соболезнования. Когда я говорю «к нам», я имею в виду дом Кхали, где мы жили с тех пор, как отец прогнал Сальму. Низложенный султан вошел в гостиную в окружении дворецкого, секретаря и шести стражников, одетых по моде Альгамбры. Он шепнул несколько приличествующих случаю слов дяде, который долго пожимал ему руку, после чего усадил его на свой высокий диван, единственный в доме. Свита осталась стоять.