Я уже просто не могла беспокоиться: я встретила их лично. Но я бы так и не узнала этого, если бы не нашла в себе смелости стоять у стола с нашими сувенирами каждую ночь – я могла так и жить в страхе. А когда ты боишься мнения других, ты не можешь сблизиться с ними. Потому что ты лишь озабочен целью впечатлить их.
* * *
Когда мы заработали достаточно денег, чтобы иметь возможность быть избирательными, я предпочла отказаться от использования рояля. Слишком много проблем при транспортировке, аренде и настройке, его также сложно поместить на сцене, а Брайану слишком сложно следить за моими движениями. Но самым главным минусом было поворачивать голову, чтобы видеть публику. Я хотела смотреть на них прямо. Я хотела видеть их.
Обычная подставка под синтезатор выглядит безобразно, поэтому наряду с чаем, медом, хумусом и соком, которые мы просили предоставить нам во всех более крупных местах проведения наших концертов, я просила несколько букетов цветов, чтобы можно было приклеить их к подставке, чтобы скрыть ее уродство. Однако чаще всего у нас оставались цветы, и было расточительно оставлять их в гримерке, так как в этом случае их попросту выбрасывали. Обычно див закидывают цветами на сцене, но мы начали другую традицию: мы кидали цветы в публику, когда выходили на сцену, – любовное нападение растениями. Мы просили цветы без шипов в целях безопасности. Прилагая усилия, мы могли докидывать цветы до людей, которые сидели на балконах.
Люди начали приносить букеты на концерты и передавали их через людей на край сцены, чтобы потом использовать их в перерывах между песнями, или же кидали их к нашим ногам, мы чувствовали себя как настоящие дивы в начале концерта. Мы разделяли букеты и кидали их назад. Фанаты кидали их обратно.
Эта игра могла продолжаться всю ночь.
Потом на автограф-сессии люди вытаскивали цветочки из-за уха и вручали их мне в знак благодарности. А я в свою очередь дарила их кому-нибудь другому, если тот выглядел одиноким или нуждающимся в любви.
Иногда нельзя было определить, кто что кому дарил.
* * *
Если ты делишься жизнью в Интернете, значит все без промедления узнают точную информацию о тебе. Фанаты спрашивали на автограф-сессиях:
– Как Нил? Он успел на свой самолет? Ты вылечила инфекцию дыхательных путей – закончила принимать антибиотики?
Я в дороге, а они на родной земле. Они приносят книги, травы, чай, мыло, пиво из баров, органические местные вина. Съедобными подарками мы обычно делились с теми, кто стоял позади них.
Очередь за автографами представляет собой смесь свадебной вечеринки, фотокабины и терминала международных направлений в аэропорту – вспышки мгновенной близости. Это воссоединение с теми, кого я еще не встречала. Там всего много: слез, приветствий, объятий. А также много вопросов и просьб с обеих сторон.
– Сфотографируешь нас?
– Сфотографируешься с нами?
– Тебя обнять?
– Можно мне выпить?
– Ты хочешь выпить?
– Подержишь мой стакан?
– Почему ты плачешь?
Плачут не всегда фанаты. Меня поддерживали многие поклонники в те дни, когда мне особенно было необходимо незнакомое, но дружеское плечо.
Я наблюдала за автограф-сессиями на других концертах, где они больше походили на ведение бизнеса и где охрана не давала людям дотронуться до Таланта. Мне приходилось спорить с охраной, которая была назначена на время моих автограф-сессий, я объясняла, что в отличие от других групп мы не хотим, чтобы они поторапливали людей или выгоняли их, чтобы они не успели и слова нам сказать. Мне было необходимо, чтобы люди останавливались, разговаривали и обнимали меня, иначе я чувствовала себя роботом.
Услышать человека и дать ему понять, что тебе не все равно, в короткий промежуток времени – это искусство. Люди рассказывали мне свои истории: о песне, которая помогла пережить старшую школу, об операции, которую они только перенесли, о недавнем расставании с любимым, о смерти родителей. Истории о больном друге, который хотел прийти на концерт, но не смог.
Или более длинные и сложные истории о друге, который должен был прийти на концерт, но покончил жизнь самоубийством.
И что тебе делать с такими новостями? Ты останавливаешь очередь, ты заключаешь этого человека в объятия, стоишь так и позволяешь ему плакать столько, сколько ему потребуется.
А потом ты возвращаешься к работе.
* * *
Если бы мне давали по доллару каждый раз, когда мне дают диски, у меня было бы очень много долларов. Вместо этого у меня очень много дисков. Спустя много лет после моего разговора с Эдвардом Ка-Спелом на крыльце дома моего друга, я почувствовала то же самое, что и он, когда получает тонны дисков на своих гастролях.
– Можно я дам тебе свой диск? Я играю в группе.
– Можно я дам тебе свой диск? Моя девушка поет и пишет песни.
– Можно я дам тебе свой диск? Я создаю музыку в своей спальне. Я пою а капелла и записываю песни на телефон.
Ответ всегда один: «Да, да, да, да и да». Я смотрю на эти диски как на нечто большее, чем просто попытку местного подростка раскрутить свою группу. Это как благодарственные письма, способ общения двух артистов, как два маяка, светящиеся в темноте – часть непрекращающегося постоянно циркулирующего подарка.
И ты не отказываешься от этого подарка, никогда.
* * *
Готов ты или нет, но частью работы, которая за ней следует из-за того, что ты автор откровенных песен, является твое становление психиатром по умолчанию. Кроме того, у тебя нет красивого тихого офиса: ты делаешь это в шумных клубах с плохим освещением, в темных аллеях у гастрольного автобуса и в туалетах за кулисами. С одной стороны мне приятно, что фанаты доверяют мне, но с другой стороны, я впадаю в депрессию, когда кто-то притягивает меня близко и говорит:
– Я больше никому не могу об этом рассказать… – и продолжает рассказывать о тайном аборте, изнасиловании или психическом заболевании.
В ту минуту нашего глубоко личного разговора, я хочу удочерить или усыновить каждого подростка, родители которого/которой выгнали его/ее из дома, когда узнали, что он/она нетрадиционной сексуальной ориентации. Я хочу остаться и выслушать об их выздоровлении, я хочу остаться и проследить, чтобы родился каждый ребенок, чтобы зажила каждая рана и каждое сердце. Но я этого не делаю. Я не могу. Каждую ночь я уезжаю.
* * *
– Ты принимаешь двадцать пациентов каждую неделю. Как ты справляешься с таким количеством боли от незнакомцев? – спросила я однажды Энтони по телефону, лежа на кровати в доме друга в Монреале. Автограф-сессия очень затянулась, я вымоталась, но уснуть не могла.
– Ты когда-нибудь слышала о «пожирателе грехов»?
– Нет, – ответила я. – Расскажи мне.
– Это когда местный праведник или гуру берет на себя грехи и страдания общества, открываясь тем, кто страдает, и пропускает боль и страдания через себя. Он берет на себя весь эмоциональный мусор и сквозь свое тело, свою любовь и умение оставаться верным себе он превращает боль в сострадание. У многих религий есть своя версия этого понятия. Иисус был им для христиан.
– В сущности, он исповедовал общество, – сказала я.
– Ха. В сущности. В Англии были профессиональные пожиратели грехов. Молодой человек за деньги приходил, съедал хлеб с тела покойного, чтобы очистить его от грехов перед тем, как он отправится в рай. Это также и волшебство, и загадка нашего ремесла – если нам удается это сделать – в психотерапии. Мы берем на себя страдания других, перерабатываем их и преобразовываем.
– А артисты? – спросила я. – Звучит как искусство.
– Ага, хорошие артисты тоже так могут. Знаешь, «артист» и «знахарь» раньше был одним и тем же человеком. «Музыкант» и «шаман» в какой-то степени были одной личностью. Наши с тобой работы не так уж и отличаются. Я видел тебя на твоих автограф-сессиях. Я наблюдал за тобой. Ты принимала боль. А потом отдавала ее назад в качестве любви.
– Можно спросить у тебя кое-что?
– Спрашивай, – сказал он.
– У тебя бывают такие дни, когда ты просто не можешь все это принять и тебе становиться слишком грустно?
– Да, красавица. Это происходит постоянно.
* * *
Иногда очередь за автографами спасает меня от одиночества.
Иногда она напоминает мне, что эта работа касается не только меня, а всех.
В большинстве случаев она помогает почувствовать связь с людьми.
Мне необходимо видеть их лица.
Иногда мне кажется, что эти автограф-сессии важнее для меня, нежели для них.
Я замечаю различия, если мы не общаемся с фанатами после выступления. Я чувствую одиночество.
