Читаем без скачивания Рецепт предательства - Марина Серова

Итак, Татьяна Александровна, каков же новый план действий? Для начала, пожалуй, не помешает отсмотреть второе видео и выяснить, каким образом хитроумный Сеня умудрился подменить картину. Попутно, если Тамара после похорон будет во вменяемом состоянии, не помешало бы выяснить у нее, кто такой Витя. Ясно, что это одно из звеньев цепочки, связанной со сложной сделкой по предоставлению экспоната на «Сотбис». Но какое именно это звено? Посредник, участник? Какова его роль?

После этого вплотную заняться Женей и его товарищами. Выяснить, насколько жестко осуществляется контроль за образцами микробов, узнать, кто еще кроме Жени «общался» с легионеллами в последние несколько дней, выяснить, кто из посторонних в этот период посещал лабораторию, ведь, несомненно, посторонние посещают ее отнюдь не часто, и уже от этого, как говорится, плясать. Вывернуть наизнанку всех знакомых знакомых, припереть к стенке коллег, костьми лечь, но добиться правды.

Исходных точек для моих новых поисков только две – лаборатория и сам Мазурицкий. И если лаборатория представляет собой хоть и призрачный, но все-таки шанс, Мазурицкий и компания бесперспективны однозначно. Там можно будет действовать только в том случае, если я уже буду иметь на руках конкретные факты. А факты эти можно добыть только в лаборатории.

Твердо уверенная в неопровержимости сделанных выводов, я поехала к Тамаре, не подозревая, что отснятый там материал готовит мне приятный сюрприз в виде третьей исходной точки.

Когда я подъехала к дому Тамары Всеславиной, был уже пятый час вечера, но, прежде чем подняться в квартиру, я решила позвонить и осведомиться, не помешает ли мой визит. Все-таки у людей горе…

Тамара ответила, что все в порядке, и через некоторое время я уже активно действовала в необъятных помещениях, снимая свои технические средства.

В кабинете на том же месте висела та же картина, и лично я не обнаружила ни малейшего отличия от того, что видела вчера.

Тамара выглядела печальной, но вполне адекватной, и я уже раскрыла было рот, чтобы спросить про Витю, но вдруг сообразила, что для того, чтобы этот вопрос выглядел логично, мне придется поведать о своих действиях в галерее Мазурицкого. А я не имела ни малейшего желания рассказывать об этом. Во-первых, клиент должен получать в виде доклада окончательный вывод, а вовсе не технологию ведения расследования, а во-вторых, что-то подсказывало мне, что пока о проделках Мазурицкого с картиной никому, кроме его прихвостней, не известно, этот нюанс можно использовать в виде легкого, ни к чему не обязывающего шантажа, с помощью которого, вполне возможно, удастся добиться тех или иных результатов.

Если же все это станет известным, одним рычагом воздействия в моем арсенале станет меньше, а это мне вовсе ни к чему.

«Посмотрю запись из квартиры, – думала я, упаковывая камеры, – а потом уж, ссылаясь на нее, и порасспрошу».

Отправляясь к Тамаре, я опасалась, что расспрашивать начнет она, но сейчас, видя ее отсутствующий, устремленный вдаль взор, я понимала, что преждевременный отчет, к которому я не была готова, в настоящее время мне не грозит. Печальная процедура, по-видимому, вызвала в душе вдовы мысли о вечном, и, чтобы не прерывать этот столь удобный для меня поток сознания, я не стала утомлять окружающих своим присутствием и, как только оборудование было собрано, поспешила распрощаться.

«Завтра, все завтра, – садясь в машину, обещала я самой себе. – Завтра все мы проснемся бодрые и отдохнувшие, свободные от посещений похорон, завтра я уже буду знать, что происходило на церемонии прощания, уже пообщаюсь с Женей, получу новую информацию и сделаю выводы. И сообщу их Тамаре. Все это завтра. А сегодня мне предстоит посмотреть еще одно интересное кино».

Поднявшись в свою квартиру, я снова устроилась за столом с компьютером и сосредоточилась. На сей раз мне предстояло не просто сидеть и смотреть, а совместить хотя бы мысленно материал, отснятый с трех точек, сопоставить по времени и воссоздать целостную картину того, что происходило в доме Всеславиной сегодня утром.

Сначала я, разумеется, решила отсмотреть запись с камеры, висевшей в кабинете. Довольно долго она показывала только пустое помещение, но вот послышались звуки, открылась дверь, и на экране возник шустроглазый подросток с большим пакетом в руках.

Почти сразу же следом за ним в кабинет вошел бородатый мужчина в рясе и великолепный Семен Петрович. Он тоже нес какой-то пакет, на вид довольно тяжелый, и если пакет мальчика выглядел плоским, как будто в нем лежало аккуратно свернутое одеяло, то пакет Сени изнутри распирали всевозможные выпуклости и неровности, как будто он был наполнен булыжниками.

«Если картина уже здесь, наверняка она в пакете у мальчика, – определила я. – Хотя, если бы там была только картина, пакет не был бы таким толстым… Что они задумали?»

События не заставили себя долго ждать, и вскоре я получила исчерпывающий ответ на все интересующие меня вопросы.

Аккуратно положив пакет на небольшой столик у окна, мальчик под бдительным взором Сени стал вытаскивать оттуда какую-то парчу, которая вскоре оказалась предметом облачения священника.

Сам священник занимался вторым пакетом, доставая оттуда книги и лампадки и почти не обращая внимания на то, что происходило у окна.

Тем временем мальчик, взяв в руки ризу, стал помогать священнику надевать ее. Попик, и без того стоящий спиной к окну, в дополнение к этому запутался в своих пространных одеждах, неумело подаваемых неопытным мальчиком, и Сеня спокойно и не торопясь достал из пакета картину, повесил ее на стену, а снятую пристроил на ее место в пакет.

Священник наконец надел как следует свое облачение и что-то произнес. К сожалению, камеры, которые работали у Тамары, не обладали такими блестящими характеристиками, как горошина, висевшая в галерее. Чтобы запись звука на них была более-менее качественной, говорящий должен был стоять достаточно близко. А священник находился далековато. Я не разобрала, что он сказал, но зато услышала бодрый и громкий ответ Сени:

– Да ничего, я сейчас схожу принесу.

Он подхватил пакет и вышел из комнаты.

Через некоторое время Сеня вернулся, неся какой-то складной столик, но я понимала, что все главное уже произошло. Подделка висела на месте подлинника, и никто, кроме Сени и мальчика (по-видимому, того самого племянничка, о котором шла речь в веселом разговоре приспешников Мазурицкого), об этом не знал.

«Ловок, нечего сказать, – думала я, следя, как суетится и хлопочет Сеня, помогая одеваться мальчику. – А батюшку-то, кажется, использовали втемную».

На оставшихся двух камерах интересного было гораздо меньше.

Установленная в гостиной показывала в основном почетный караул из четырех человек, разместившихся по углам гроба, которые время от времени сменялись, и скорбные мины подходивших прощаться с покойным. Здесь царствовал траур и приличествующая ему сосредоточенная тишина, присутствующие почти не обменивались фразами. Лишь однажды кто-то, кажется, прямо в микрофон произнес: «А что, Лени нет?»

Ему что-то ответили, но очень тихо, и я смогла расслышать только невнятное: «Му-у».

Потом в поле зрения появился священник, за ним вошел мальчик, и долго длилось богослужение, в течение которого разговоров было еще меньше.

В прихожей было оживленнее, но и там полезного для дела оказалось немного.

Суетливо перебегала из кухни в гостиную хлопотливая Алла, промелькнул с пакетом и потом со столиком в руках Сеня, пару раз показывалась сама Тамара. Остальные лица были незнакомы, а разговоры благодаря смешению и общему гулу голосов в большинстве своем непонятны.

«Нужно обновлять техническое оборудование, – с досадой думала я, в очередной раз усиленно напрягая слух, чтобы разобрать хоть что-то. – Будь здесь горошина, я бы слышала все до последнего чиха».

Но в целом было ясно, что криминальной составляющей в этой смерти никто, кроме Тамары, не усматривает. Не было характерных двусмысленных взглядов, косых усмешек и пересудов украдкой, которыми всегда сопровождается событие, имеющее соблазнительный подтекст.

Вениамин Иосифович тоже был здесь, Тамара встретила его лично. Он успокаивал, говорил, что все образуется и что она не должна так переживать. Ни о каких расследованиях, ни о каких подозрительных моментах и предположениях она с врачом не говорила, из чего я сделала вывод, что ему она тоже не доверяет.

«А и вправду, как знать, может быть, изначально это обычная простуда была, а доконали добра молодца уже в клинике?» – усмехаясь, думала я.

Понятно, что человеку, незнакомому с детальным Жениным анализом, гиперподозрительность Тамары должна была казаться в высшей степени странной. Я и сама в начале расследования склонна была заподозрить ее в некоей мании.

Но теперь, узнав так много нового и интересного, я не удивлялась ее поведению и скорее даже сочувствовала женщине, ощущающей направленные на нее отовсюду коварные стрелы врагов.