— Вы так серьезно относитесь к нему даже и теперь?
Глаза Вольфганга блеснули: он понял «даже и теперь», а также взгляд, который встретился с его взглядом. Несколько часов назад он видел тот же взгляд на другом лице. Гордый человек стиснул зубы: второй раз напоминали ему сегодня, что в глазах общества он — только «будущий супруг Алисы Нордгейм, который может откупиться деньгами своей невесты от взятых на себя обязательств.
— Для меня всякий долг — дело чести, — холодно возразил он.
— Да, мы, немцы, фанатики долга, — небрежно сказал Вальтенберг. — Я до известной степени эмансипировался на чужбине от этой национальной особенности. О фрейлейн, опять этот укоризненный взгляд! Своей откровенностью я, пожалуй, окончательно уроню себя в ваших глазах. Но вспомните, что я явился из совершенно иного мира и буквально одичал по европейским понятиям.
— Что касается ваших воззрений, вы, кажется, действительно одичали, — ответила Эрна шутя, но довольно резким тоном.
— Что ж, меня надо опять превратить в человека, — засмеялся Вальтенберг. — Может быть, найдется милосердный самаритянин, который возьмется за мое воспитание? Как вы думаете, стоит браться или нет?
— Алиса, неужели ты в состоянии выносить эту удушливую атмосферу? — спросил Эльмгорст с едва скрываемым нетерпением. — Я боюсь, что она для тебя вреднее, чем жара в залах.
— Но там так шумно, — возразила Алиса. — Пожалуйста, Вольфганг,
посидим еще.
Жених сжал губы, но ему оставалось только покориться так ясно выраженному желанию невесты.
— Здесь тропическая температура, — сказал Вальтенберг, пожимая плечами.
— Да, угнетающая и расстраивающая нервы всякому, кто привык дышать полной грудью.
Реплика прозвучала почти грубо, но тот, к кому она относилась, как будто не заметил этого; его глаза по-прежнему были устремлены на Эрну, когда он ответил:
— Пальмам и орхидеям она необходима. Взгляните, они восхищают взор даже здесь, в неволе, а в могучем тропическом мире, где они растут на свободе, это — захватывающее зрелище.
— Тропический мир должен быть прекрасен, — тихо проговорила Эрна, Мечтательно скользя взглядом по роскошным чужеземным цветам.
— Вы долго были на Востоке, господин Вальтенберг? — спросила Алиса своим вялым, безучастным голосом.
— Несколько лет. Я дома почти во всех частях света и могу похвастать, что проникал даже в самую глубь центральной Африки.
— Как член научной экспедиции? — спросил Эльмгорст.
— Нет, это никогда меня не привлекало. Я ненавижу всякое стеснение, а, участвуя в экспедиции, невозможно сохранить личную свободу. Тут ты связан и в выборе цели путешествия, и своими спутниками, и многим другим; я же привык сообразовываться лишь с собственной волей.
— Вот как! — На губах Вольфганга появилась почти презрительная улыбка. — Прошу извинить, я думал, что вы ездили в Африку как пионер науки.
— Боже мой, как серьезно вы все это принимаете, господин Эльмгорст! — насмешливо воскликнул Вальтенберг. — Неужели каждый должен непременно работать? Я никогда не гнался за славой исследователя, а просто впитывал в себя красоту необъятного, вольного мира и черпал силы и молодость из этого волшебного источника; если бы я должен был извлекать из него пользу, он утратил бы для меня всякую поэзию.
Эльмгорст пожал плечами и ответил деланно равнодушным тоном, в котором звучало что-то оскорбительное:
— Ну что ж, весьма удобный способ устраивать свою жизнь, но мне он был бы не по вкусу, и вообще доступен лишь весьма немногим: для этого необходимо обладать достаточными средствами.
— Не так уж безусловно необходимо, — возразил Вальтенберг таким же тоном, — можно иной раз разбогатеть и благодаря какому-нибудь счастливому случаю.
Эльмгорст поднял голову с таким рассерженным выражением, что, несомненно — с его язька готов был сорваться резкий ответ, однако Эрна предупредила его, быстро дав разговору другой оборот.
— Право, я боюсь, что дяде придется отказаться от надежды примирить вас с Европой, — сказала она Вальтенбергу. — Вы так увлечены своим волшебным тропическим миром, что все на родине кажется вам маленьким и жалким. Я думаю, даже к нашим горам вы останетесь равнодушны, но здесь вы найдете во мне решительную противницу.
Вальтенберг обернулся к ней; вероятно, он сам почувствовал, что зашел слишком далеко.
— Вы несправедливы ко мне! — возразил он. — Я не забыл родных Альп с их стремящимися к небу вершинами и темно-голубыми озерами и милые образы, которыми населили их саги, эти существа, точно сотканные из воздуха и снега родных вершин, с белыми сказочными цветами их вод на белокурых локонах.
Комплимент был смел, а глаза говорящего, устремленные на воздушную, словно окутанную снежной дымкой фигуру красивой девушки, сияли страстным восхищением.
— Алиса, ты отдохнула? — громко спросил Вольфганг. — Мы не должны сегодня так надолго покидать общество. Пойдем, пора вернуться в зал.
Алиса послушно встала, взяла его под руку, и они ушли из зимнего сада.
— Кажется, господин Эльмгорст привык повелевать, — саркастически заметил Вальтенберг, глядя им вслед. — Его тон уже напоминает будущего супруга и повелителя, и это в день обручения! Я нахожу, что фрейлейн Нордгейм сделала более чем удивительный выбор.
— У Алисы очень кроткий, покорный характер.
— Тем хуже! Ее жених, видимо, не сознает, что единственно этот союз возвышает его до положения, на которое он лично не может иметь никаких притязаний.
Девушка встала, подошла к группе растений, сплошь усыпанных темно-пурпурными цветами, и ответила после небольшой паузы:
— Мне кажется, Вольфганг Эльмгорст — не такой человек, чтобы позволить себя «возвышать».
— Вы думаете, что при заключении этого союза он имел какие-нибудь идеальные побудительные причины?
— Нет.
Короткое слово странно жестко сорвалось с губ девушки, и она ниже склонилась над пурпурными цветами.
— И я так думаю, отсюда и мое суждение о господине Эльмгорсте… Прошу вас, не вдыхайте так усердно аромат этих цветов: они мне знакомы, я знаю, что их коварный аромат опьяняет, он причинит вам головную боль. Будьте осторожны!
Эрна выпрямилась и провела рукой по лбу.
— Вы правы, — сказала она с глубоким вздохом. — Да и вообще пора вернуться к обществу. Пойдемте!
Казалось, Вальтенберг был иного мнения, но галантно предложил ей руку и повел в залы.
В одном из углов, преисполненный родительского гнева, сидел барон Эрнстгаузен с баронессой Ласберг, еще подливавшей масла в огонь. Допрос прислуги убедил ее, что карточки на столе действительно были подменены, и она дала полную волю своему негодованию. Она говорила весьма внушительно, наставляя несчастного отца такой дочери, и закончила речь следующим заявлением:
