Читаем без скачивания Горб Аполлона: Три повести - Диана Виньковецкая

Когда же мы открыли дверь их квартиры, то Эвелина уже сидела на диване, слушала музыку и курила. Она равнодушно на нас взглянула и мгновенно ушла к себе.

На следующее утро она долго не выходила из своей комнаты, видно, не простила мне, что я наблюдал сцену с эгоистами и присутствовал при её экстравагантной выходке. Вернувшись из книжного магазина, мы застали её сидящей за мольбертом. Она ласково изъявила желание нарисовать мой портрет, и оказывается, уже сделала его наброски на фоне Петропавловской крепости. Я не знал, как отнестись к такому сюрпризу. Боже ты мой, совершенно невозможно понять, что она думает и испытывает в действительности! Сумасшедшего любят только потому, что его любили до помешательства? Как согласиться со всем, что она делает?

В другой день она набросилась на Пикассо. Какая‑то дама хвалила духи фирмы дочери Пикассо, кажется, она их продавала. Женщины нюхали и рассматривали принесённую косметику. Вдруг Эвелина, видно нанюхавшись сладких запахов, укоризненным тоном произносит:

— Пикассо был, как и все мужчины, отвратительным, гасил о своих любовниц сигареты! Подумать только, как можно такое делать! Он мерзкий, чудовищный эгоист! Многие художники такие развратники… Особенно мужчины.

Никто не поддерживает Эвелининых возгласов. Она воспринимает молчание публики, как оскорбление её моральных достоинств, и продолжает:

— Пикассо рисовал натурщиц, всё время у него были любовницы, в семьдесят лет он завёл ребёнка, не думая о том, кто будет воспитывать этого ребёнка!? Он никакой не художник!

Она не знала меры и переходила все границы.

— О твой рот, Эвелина, тоже хочется погасить сигарету! — раздается язвительный голос. Её лицо передёрнулось судорогой, появилось какое‑то отталкивающие выражение душевной низости и сверкнуло что‑то звериное.

— Я боюсь за Эвелину, — со вздохом говорит Саша. — Странные убеждения так её захватили, что… «Часть силы той, что без числа творит добро, всему желая зла». Буквально через несколько дней она скажет, что нет значительнее художника, чем Пикассо, что женщины ничем не лучше мужчин, что нет изумительней города, чем наш, и одновременно это самый противный город в Америке. Придёт в восторг: «Какая работа! Как мне нравится эта вещь!», а через пять минут всё перевернёт: «Никакого сходства с реальностью». Примеров можно привести до бесконечности. Она даже на миг не может заставить себя взглянуть вперёд. У неё бессознательное отношение к жизни. — Почти моими мыслями говорил Саша.

«Первое время было тяжёлое для меня, но я думал, что всё пройдёт (читаю запись в Сашином дневнике), что столкновения происходят потому, что она ещё недостаточно меня знает. Я задержался в библиотеке. И ехал домой переполненный чувством предстоящей встречи. Я вбежал и хотел поцеловать её. Открыл дверь, она не встретила меня, я позвал: Эвелиночка! Никто не откликался. Я вошёл в комнату и увидел её неприятное, сморщенное выражение. «Что случилось?» — спросил я.

Ни с того ни с сего она сказала:

— Ты не думаешь обо мне, где ты был, что… — И ударилась в слёзы. Я стал её утешать, чтобы успокоить. Сказал, что забыл про время. Не смотрел на часы…

— Ты про всё забываешь, помнишь только о себе. Ты эгоист. Я никак не мог оправдаться, хотел снять с себя вину, но чем больше я говорил извинений, тем горче она рыдала, начинала всхлипывать. Она так жалела себя.

— Почему я вышла за тебя? Ты думаешь только о себе, как все мужчины. Ты эгоист.

Чтобы она успокоилась, я признал, что я виноват, что я не позвонил, хотя мне и неоткуда было. Ничтожные причины могли вызвать её раздражение, ревность. Она всякий раз приводила с её точки зрения разумные доводы. Ты не сделал ещё этого… того… Тон, с которым она всё говорила, всегда был эмоционально–убедителен, так что я сам начинал верить в своё несовершенство. Она приписывала мне всяческие дурные мысли, мои поступки переиначивала, приписывая им несуществующие мотивы».

На конференцию в Сан–Франциско Саша прилетел один. Мы договорились, что я тоже приеду, послушаю его выступление, и потом мы несколько дней проведём вместе, как в школьные годы.

Модный Пастернак интересовал всех. Саша говорил о той загадке, какой остаётся поэтическое слово. Поэт создаёт слово или поэзия требует создания слов? «Мы — нация многословная и многосложная, мы — люди придаточного предложения, завихряющихся прилагательных. Говорящий кратко, тем более пишущий обескураживает и как бы компрометирует нашу словесную избыточность».

Спорили, обсуждали, комментировали Сашин доклад, вызвавший бурную дискуссию.

— Вы, наверно, и Ремизова не любите? — обратилась к Саше одна красивая дама в кулуарах.

— Не знаю, как я отношусь к Ремизову, но вы мне положительно нравитесь, — ответил ей Саша.

Саша был весёлый, даже любивший подурачиться, но с женщинами вёл себя сдержано, по–видимому, боясь скандалов и упрёков Эвелины.

В ласковом, тёплом воздухе города мы упоительно провели три дня. Мы любовались великолепной панорамой заливов, огней, холмами с белыми особняками. Кто не знает видов, открывающихся с золотых и длинных мостов этого города! Улицы Сан–Франциско не удивлялись, видя двух любящих друг друга мужчин. А меня удивило, что в городе нет сумерек и много респектабельных нищих, чинно восседающих по углам улиц, причём в определённом порядке. Саша сказал, что на месте города до открытия золотых приисков была францисканская миссия, и нищие с тех пор под охраной святого Франциска. А я думал, что их места распределяются конгрессом! У одного из нищих висела попрошайническая надпись, что он очень хочет опохмелиться, и мы пошли навстречу его честности — подали ему на это святое дело. Сразу за углом у другого представителя этой профессии была надпись: «Вы попадёте в рай, если сделаете подаяние!» С этим прошением мы не согласились: «Нет, — говорит Саша, — не будем толкотню в раю устраивать, да и с концепцией мы не согласны». А на другой стороне улицы попрошайничал негр, про его позицию Саша пошутил: «Видишь, в этом профсоюзе тоже соблюдается «иквол оппортунити»! Когда подошли поближе, то на изломанном картоне разглядели и негритянские аргументы: «Хомлесс. Жена выгнала из дому».

— Подумать только как повезло! Давай ему побольше подкинем, чтоб он никогда к ней не вернулся! — полушутя, полусерьёзно сказал Саша.

От других людей я узнал, что Эвелинина правдивость граничила с цинизмом, с ухмылкой, вот, мол, вы все мерзкие, а я вот такая… прямая, правдивая, откровенная. Она пускалась в откровенности, выворачивая себя наизнанку, как она любит другого человека, а не своего мужа Сашу. Чтобы все знали, как в сгустившихся сумерках она поехала к знаменитому поэту за интимными ласками. Тайну своего посещения она старалась разгласить, ей хотелось выболтать всё, и этим присоединить себя к чему— то необыкновенному, что она причастна к высшей поэзии. Эвелина придумала, а может быть, и правда, что поэт, читая стихи, смотрел только на неё и что только к ней обращаются его строчки. Она рассказывала всем и вся, вспоминала те таинственные знаки, предвещающие чувственные наслаждения, и мысленно представляла себе… несуществовавшую любовь. Говорила с воображаемым собеседником, что оказалась под влиянием вспыхнувшего желания, во власти чувственного призыва, и как это мучительное чувство и желание захватило её всю… Она не могла сдерживать свои чувства, гордилась этой страстью и мечтала лежать рядом с ним. Почему нужно, чтобы все об этом знали? Я давно подозреваю, что люди стремятся разгласить свои интимные тайны для того, чтобы придать себе вес в глазах других, чтобы показать другим свою необычность. Одним словом, это бессознательное бахвальство принесло мне большое огорчение за Сашу. Думаю, что и он знал правду. И как оказалось позднее, Саша нашёл у себя на столе забытые Эвелиной записи об этом.

Почему он не мог порвать эти узы? Что удерживало рядом людей таких чуждых друг другу? Саша видит её мелкость, но каким‑то образом Эвелина на него воздействует.

В последний день вдруг заговорили о возможности развода.

— Может быть, самый разумный выход — это развод? — задал я ему вопрос, который, казалось, он ждал. Он висел между нами.

— Не проходило дня, чтобы я не подумал об этом, но эти мысли сводили меня с ума, и я их оставил. Что будет с сыном? С ней? Сын больной… И она тоже нездорова. Если я это сделаю, то буду казаться себе подлым. — Он задумался, посмотрел в сторону, вздохнул и тихо прошептал про себя: «А так — трусливым?» Он замолчал, грустно посмотрел на меня и, набрав в себя воздуха, рассеяно спросил:

— Что ты думаешь? Скажи, что ты думаешь?

— Ты, знаешь, надо сделать всё, что можно.

Он задумался, в его лице появилось выражение отчуждённости. Наступило молчание.

— Предположим, я решусь на развод… Ты представь, в какой ад я попаду, как я буду страдать? В секунду его лицо приняло страдальческое выражение, и он тяжело вздохнул.