Лоренцо кивал. Смех сестры действительно делал их всех счастливее. Он даже не отдавал себе отчета все эти дни, но им всем не хватало ее огня.
– Хорошо, что ты приехал! – Джакомо взъерошил Валентину волосы. Младший брат повернулся к нему. – Завтра мы идем на проповедь фра Савонаролы.
– Почему? – удивился Валентин.
– Почему бы и нет? – поднял бровь старший брат. – Он завоевал большую известность в городе, я много слышал о нем. Даже граф делла Мирандола вчера рассказывал мне, как впечатлили его проповеди этого монаха. Пора и нашей семье прийти и послушать. Тем более теперь, когда мы все вместе.
Он крепко обнял Валентина за плечи. Младший брат озорно улыбнулся.
Санта Мария дель Фиоре. Не маленькая церковь при монастыре Сан-Марко, где он произносил первые проповеди, а прекрасный главный собор Флоренции наводнен людьми, пришедшими услышать его слово. Джироламо Савонарола молился один, готовясь предстать перед толпой. Он горячо просил Господа направить его речи, дойти до сердец горожан, тронуть их души. Спиной он почувствовал присутствие Пико.
– Они здесь, – сказал философ. – Совсем рядом с кафедрой.
Монах поднялся с колен, перекрестился и, сжимая в руке простые четки, повернулся к Пико делла Мирандола.
– Ты уверен? – только и спросил он.
– Уверен. После пережитого потрясения необходимо усилить напряжение. Я попросил беседы с ними на неделю раньше. После сегодняшней проповеди они склонятся в мою сторону.
– Ты мой друг, – Джироламо дотронулся до плеча Пико. – Ты уверен, что хочешь эту женщину? Что станешь счастливей с ней? Она опасна для тебя.
– Намного счастливей, – горячо ответил философ. – Я без нее не смогу.
Фра Джироламо и сам видел, что влечение Пико к Джованне Альба слишком велико: сколько он ни пытался внушить ему, что она недостойна его, не нужна его блестящему уму и светлой душе, Джованни молил о помощи. Он просил о ней так, как просит страждущий в пустыне глотка воды. Пико жаловался, что ни о чем более не может думать, а Савонарола любил его ум, потрясающий, живой, яркий, поэтому уступил.
– Хорошо, иди, – коротко бросил он Пико и накинул капюшон на голову.
Савонарола подождал пять минут и вышел из часовни. Когда он взошел на кафедру, людской гул умолк.
Савонарола молчал.
Он медленно рассматривал прихожан. И вот увидел Джованну. В груди всколыхнулось воспоминание:
«За тебя? – хохотала девица. – Строцца никогда не породнятся с каким-то Савонаролой!
– Ты – бастард! Не Строцца, а всего лишь незаконнорожденная дочь. Ты должна быть счастлива, что я предлагаю тебе честную жизнь!
Но она хохотала до икоты».
Джованна не хохотала, но кротко улыбалась своему брату. Она недостойна Пико делла Мирандола. Что он в ней нашел? Сам же говорил, что красота коварна. Тогда почему поддался? Но Савонарола мог понять. Джованни ослеплен, как был когда-то слеп он сам. Как бы не ожегся. Он и так хрупок, Савонарола подозревал в нем душу мятежную и измученную, которую следовало оберегать от потрясений. Он много раз уговаривал Пико стать монахом, но граф отказывался. А теперь эта девица… Источает похоть и беду каждой порой своего тела.
Паства ждала. Савонарола молчал.
Лоренцо Медичи тоже был здесь. Не без ликования Савонарола прочел гримасу боли на лице тирана Флоренции. Он слышал, что иногда Лоренцо не может передвигаться из-за приступов боли. Грехи пожирали его изнутри.
Перешептывания стихли. Беспокойство, которое охватило паству на первых минутах молчания Савонаролы, перешло в страх. Они не знали, чего ждать. Не понимали, почему он молчит. И все замерли. В огромном соборе повсюду стало бы слышно падение четок, такой гробовой сделалась тишина.
– Милосердия! – внезапно закричал Савонарола.
Крик пронесся по мраморному собору, сотряс его до самого купола, врезался в уши и сердца испуганных слушателей. Савонарола поднял руки к потолку и продолжил:
– Милосердия, милосердия прошу у Тебя, Господи! Простишь ли Ты нас? Мы тонем во грехе! Священники разбрасывают достояние Церкви, проповедники проповедуют пустое тщеславие, клирики предаются излишествам и содомскому греху, отцы и матери дурно воспитывают детей, князья давят народы, разжигают страсти, ненависть, сеют смерть! Граждане и купцы думают только о наживе, женщины – о пустяках, крестьяне – о краже, солдаты – о богохульствах и преступлениях! Господи! Я хотел бы молчать, но не могу! Слово Твое горит в моем сердце, если я не уступлю ему, оно сожжет мозг костей моих!
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
Он вцепился в парапет кафедры и наклонился вперед. Паства сидела, бледная и безмолвная, полностью во власти его грохочущего голоса. Он посмотрел еще раз на Лоренцо: выдержка у Великолепного была нехилая. Тот слушал спокойно, даже выпрямился, чтобы по нему не было видно, что он испытывает боль. Савонарола желал бы испепелить его взглядом. Но не мог, и потому, переведя дух, продолжил:
– Князья Италии посланы ей в наказание! Их дворцы – убежище разврата и дурных страстей. Дочь Рима, распущенная Флоренция! Ты пьяна от бессменных пиров, спектаклей, маскарадов, празднеств, в твоих ушах вместо молитв звучат карнавальные песни и бальные канцоны. Ты насмешливо смотришь на других, считая себя умнее и просвещеннее. Даже женщины твои возомнили, что имеют право спорить с мудрецами! Под твоей карнавальной маской прячется похоть, разврат и горе бедняков. Господи, дай мне силы сломать крылья испорченности этой вавилонской блуднице!
Джованна еле дышала от ужаса. Казалось, ее волосы встали дыбом. Монах смотрел на нее из-под своего капюшона, как будто она и была олицетворением Флоренции. Она постаралась успокоить сердце, внушив себе, что ей показалось. Она слишком впечатлительна. Они просто сидят у него перед глазами, вот и кажется… Ее рука нашла руку Валентина, они переплели пальцы. Стало спокойнее.
– Где же старые учителя и прежние святые, где ученость, христианская любовь, чистота минувших времен? Вы отринули их! Вам теперь по вкусу язычники! Что ты делаешь, о Господи? Приди освободить Свою Церковь из рук демонов, тиранов и злых пастырей! Повсюду вижу я, как оскверняете вы невинное и святое, поддаетесь влиянию распущенности. Мадонну вы рисуете с лицом модницы, а ангелу придаете облик уличного франта!
Это был прямой удар по Джованне и Валентину Альба. Лоренцо Медичи нахмурился: атаки, направленные на него, он привык сносить стойко, но когда набрасывались на тех, кто ему был дорог, глухой гнев поднимался в душе. Джованна Альба дарила вдохновение впавшему было в глухую тоску после смерти Симонетты Алессандро Боттичелли, юный одаренный скульптор Микеланджело говорил, что никто из натурщиков не терпелив так, как Валентин Альба. Скульптуры богов с его лицом, казалось, дышат и движутся, так они были прекрасны. Лоренцо Медичи бросил взгляд на брата с сестрой: они держали удар так же стойко, как и он. Продолжали смотреть на Савонаролу, не дрогнув. Но что творится у них в душе?
– О неверующие, не желающие ни слушать, ни обратиться на путь истинный! Господь говорит вам: так как Флоренция не ищет исцеления, так как Рим болен смертельной болезнью, так как Италия полна куртизанок, сводников и негодяев, Я наведу на нее худших ее врагов, низвергну ее князей и подавлю гордыню Рима. Когда настанут ужас и смятение, тогда захотят грешники обратиться на путь истинный, но уже не смогут сделать этого. Ковчег будет закрыт. Спасутся только покаявшиеся. Казни пойдут за казнями, бич войны сменится бичом голода, бич чумы дополнится бичом войны… У вас не хватит живых, чтобы хоронить мертвых! Могильщики пойдут по улицам и станут кричать: «У кого есть мертвецы?», горами будут сваливать их в телеги и сжигать. О Флоренция! О Рим! О Италия! Прошло время песен и праздников! Покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное! Господи, Ты свидетель, я с братьями старался поддержать словом эту падающую руину, но я не могу больше, силы мне изменяют. Я не хочу более, я не знаю, что еще говорить, остается лишь плакать. О, Флоренция, сколько всего возвестил тебе Господь! Блаженна была бы ты, если бы вняла Его словам. Милосердия, милосердия, Господи!
