А мальчика в школе ждали обычные неприятности.
На него сыпались оплеухи, щелчки, у него обшарили карманы, отобрали сумку (он нашел ее на другом этаже в конце уроков).
Ему поставили тройку и двойку.
В туалет он отпросился во время урока.
Тут же поднялась рука самого страшного, Дудина:
— Можно выйти?
Хохот.
— И мне!
Рев. Стучали ногами.
Но он, уже ученый, зайцем помчался в учительский туалет на первый этаж.
Мама караулила его у выхода, где уже стояла небольшая группа парней постарше, видимо бывших учеников.
Мальчик вышел, сопровождаемый чьим-то пинком.
— Пить хочешь? Булочку дать?
Он сказал, что нет. Не хочет.
Отправились в обратный путь. Тронулись медленно. На глазах у детей он шел спотыкаясь, опустив голову. До остановки дотащились за полчаса.
Когда вылезли из троллейбуса, чтобы пересесть на маршрутку, дела уже были совсем плохи.
Перед ними расстилался чистый, солнечный, весенний проспект. Асфальт, исчерченный, исполосованный линиями.
Мальчик долго перебирался к стене дома и встал там, понурившись. Дом был огромный, ухоженный. Явно тут квартировали иностранцы. За углом располагалась их автостоянка со сторожкой в виде стеклянной будки.
Машин за шлагбаумом было не так много.
Сын не мог больше двигаться. Он опирался о стену возле телефона-автомата. Почти падал. Причем со все той же растерянной улыбкой.
Мама как окаменела сама. Странное, вязкое, ледяное чувство стояло поперек груди, постепенно распространяясь на руки. В ногах как будто бегали пузырьки газированной воды. Лопались, перемещались.
Больше уже не будет прежней жизни.
Неожиданно для себя она засмеялась:
— А я — это ты! Я теперь — это ты! Я тоже никуда не могу уехать! Не могу никуда уехать отсюда!
Он поднял голову. Это и было нужно. Она в полном отупении стала поворачиваться на месте.
— Я кружусь и не могу остановиться!
Мальчик, как пятно, маячил в отдалении. Неподвижный, прижавшийся к стене.
Она закричала:
— А! Я знаю! Мне надо потрогать все!
И она пляшущим шагом подошла к дому, тронула его одним касанием, потом подкружилась к телефонной будке, ударила ее легкой рукой (в голове было пусто-пусто!), следующим пунктом был шлагбаум, она подлетела к нему в три прыжка, постучала в нескольких местах, каждый раз поворачиваясь вокруг своей оси, и все это с окаменевшей, вынужденной улыбкой на лице.
(Он отклеился от стены, сделал шаг.)
Из стеклянной будки за ней наблюдал посерьезневший охранник. Стукнула дверь.
Мальчик громко заплакал.
Мама кружилась как безумная, с легкомысленным видом и застывшей на каменном лице усмешкой, подпрыгивала, а туловище давно уже одеревенело, только дергалось в разные стороны.
Она собой не владела, на нее с небес, с солнечного свода, сошло какое-то очень важное состояние, она без передышки бормотала, трогала машины, причем должна была одолеть все четыре колеса с разных сторон, а по дороге попались еще и урна для мусора, ограда из цепей (каждое звено, каждое!).
Охранник вышел из своей будки. На руке его висела крепко схваченная дубинка.
Она ускользнула за машину, присела, потрогала резину, обод.
Второе колесо.
Раздался тонкий детский крик.
Охранник оглянулся и тронулся к ней издали.
Но и мальчик оторвался от стены, рыдая и приговаривая: «Мамочка, ну что ты, мамочка!»
И он сначала замедленно, а потом все быстрее начал перебирать ногами (охранник приближался).
Мальчик с трудом двигался вдоль дома, шел, шел, передвигаясь, как опутанный веревкой. Всхлипывал.
Охранник мелькнул среди машин.
Мальчик ускорил свое движение, закричал:
— Мамочка!
Он захлебнулся слезами, потому что мама вскочила от колес и кинулась к соседней машине, кружась на месте, приговаривая:
— А вот еще! Вот еще тронуть надо!
Охранник шел, все оглядываясь по сторонам, как будто думал найти свидетелей или помощников, что-то надо было делать, он потрясал дубинкой. Но и мальчик неуклонно продвигался вперед, почти бежал, хотя дело происходило как в замедленном фильме или в воде.
Тем не менее он рванулся и добежал первым, схватил маму за локоть (она вырвала рукав с каменно-шаловливым выражением лица), но он опять зацепился за плащ и стал умолять, плача:
— Мамочка, ну пойдем, мамочка, ну пойдем! Пойдем отсюда!
Она побежала еще к одной машине, бормоча «Все надо потрогать», и тут сын ее крепко обнял и повел назад, повторяя «Ну мамочка, ну успокойся!».
Он плакал, шмыгая носом, и волок маму на улицу.
Не стал вести ее к троллейбусу, почему-то ему было неудобно перед людьми на остановке, а повел подальше, причем как можно быстрее (охранник остался на стоянке).
У нее было совершенно каменное, негибкое туловище. Она перебирала ногами. Несколько раз она пыталась вырваться, но он вел ее, вцепившись, как клещами, в рукава.
Бормотал все время, как заклинание: «Мамочка, мамочка».
Дошли пешком до метро. Спустились. Молчали оба.
Когда сели в вагон, мама забеспокоилась и заплакала.
— Что ты, что ты, перестань! — пряча лицо, повторял он. — Что ты!
— Лиза, — наконец выговорила она. — Надо ехать за Лизой. Она одна осталась в группе! Что делать, что делать!
Он покумекал, посмотрел на схему, вывел ее через две остановки, перешли на другую станцию, поехали. Поднялись на поверхность, сели в троллейбус. Доехали до Лизы, взяли ее (ребенок действительно сидел один, только уборщица грохотала в туалете ведром).
Лиза не плакала, но каждый ребенок боится и ждет, что его бросят. Лиза сидела и боялась.
Дома девочка капризничала, расплакалась наконец, потянулась к маме на ручки.
Но мама готовила обед. Лиза стала приставать к брату. Он на нее рявкнул. Лиза заныла.
Поели.
Сын сел делать уроки. Но он что-то не успел записать, звонил какой-то девочке из класса, болтал, узнавал задание.
Лизу удалось усадить за пианино. Она побрякала.
Все вернулись, тихо поужинали.
Потом младший мальчик пошел в душ.
Мама выкупала Лизу.
Дети легли.
Папа почитал им детскую Библию, клюя носом. Поставил, как всегда, пластинку Моцарта, открыл дверь в коридор, включил там свет.
Мама пришла, все дружно произнесли: «Спокойной вам ночи, приятного сна». Перецеловались.
В эту ночь мальчик не кричал.
* * *
Через год был день рождения у его друга. Ребята хохотали, гомонили за детским столом в отдельной комнате.
Мама из-за двери, машинально разговаривая с соседями по застолью, прислушивалась к тому, как ее сын весело рассказывает, что с ним было в прошлом году. Что он не мог переступать через трещины!
И вдруг все дети загалдели, обрадовавшись, и начали рассказывать, что с ними происходило то же самое!
Мама же сидела и никому не говорила о том, как в детстве она должна была, покружившись, все потрогать — стены, асфальт, каждую скамейку, мусорную урну, перила, все — только чтобы мама осталась жива. Чтобы все были живы.
Как много знают женщины
Вот вам история об идеальной девушке, воспитанной идеальной матерью и утонченной, идеальной бабкой-пианисткой. Интеллигенция, причем еврейская интеллигенция.
Все три — красавицы. Причем бывают такие лица без национальности, и у них были именно эти лица, и с годами их красота не меркла.
Бабка была из тех прелестных старушек, перед которыми расплываются в улыбке даже самые отпетые прохожие, пассажиры в городском транспорте и продавщицы. Как удачный, добрый и красивый, да еще и трогательный младенец она была. Разум свой удачно скрывала. Руки берегла, даже летом ходила в шерстяных митенках, ударение на «э», в таких перчаточках с отрезанными кончиками. Бывшая знаменитая консерваторская красавица.
Мать удалась попроще, к старости располнела, работала врачом в клинике, в серьезной, страшной клинике, среди неотступных трагедий, в мире сумасшедших.
Они, больные, ее любили. При ней становились здоровыми, не помнили ни преследований, ни врагов, ни раздающихся в пространстве ушей четких приказов, ни излучений с потолка, от чего одна защита: привязать сверху на макушку резиновую грелку.
Трудно сказать, что она их любила. Она им помогала жить в условиях клиники, держала в отделении таких же, под стать себе, врачей и безусловно героический, пожилой и преданный младший медперсонал. Даже пьющие санитарки ее боготворили.
В ее тайных пациентах ходили и великие музыканты, и баснословно знаменитые поэты, и писатели, художники всего, что Бог послал, ублюдки человеческого рода, хромые, как бесы, кривые, припадочные, бессонные, с тягой к наркотикам и азартным играм, к суициду как результат. Скупые до смешного, патологически ревнивые, а то и просто извращенцы, растлители детей в склепах, даже так, убийцы, это проще простого, страдающие как простые инвалиды, тревожные крикуны, невыносимые для своих жен, детей и разнополых любовников.
