При Монтенотте я собственноручно захватил гусарского офицера полка Барко и завладел его плюмажем, который гордо прицепил к уздечке своей лошади. Мне казалось, что этот трофей придает мне сходство со средневековым рыцарем, возвращающимся с поля брани, нагруженным трофеями неверных. Мое детское тщеславие вскоре было подавлено ужасным событием. Во время отступления, именно в тот момент, когда отец приказал отвезти его приказ, пуля попала в его левую ногу. В ту самую, которая уже была ранена во время войны в Пиренеях. Удар был такой силы, что отец упал бы с лошади, если бы не смог опереться на меня. Я отвез его с поля битвы, его перевязали. Я видел, как текла кровь, и, не выдержав, заплакал. Он старался меня успокоить, говоря, что военный должен быть более твердым.
Отца отвезли в Геную, во дворец Центуриона, в котором он жил в минувшую зиму. Наши три дивизии вошли в город, австрийцы блокировали его с суши, а англичане с моря.
Мне не хватает мужества описывать, что гарнизон и население Генуи вынесли за два месяца этой знаменитой осады. Голод, война и эпидемия тифа привели к страшным потерям. Из шестнадцати тысяч солдат гарнизон потерял десять. Каждый день на улицах подбирали по 700—800 трупов жителей разного возраста и пола и различного социального положения. Их стаскивали за церковь Кариньян в огромную яму, заполненную известью. Число жертв достигло тридцати тысяч, и почти всегда смерть была следствием голода.
Чтобы понять, до какой степени не хватало провианта, необходимо вспомнить, что прежнее генуэзское правительство для того, чтобы подчинить население города, еще в далекие времена захватило монополию на зерно, муку, хлеб, которые складировались в огромном помещении, защищенном пушками и охраняемом солдатами. Когда дожи или сенат хотели утихомирить возмущенных жителей или пресечь восстание, они закрывали государственные пекарни и усмиряли народ с помощью голода. Хотя в наше время генуэзская конституция уже претерпела большие изменения и аристократия имела очень мало привилегий, в городе по-прежнему не было ни одной частной пекарни. Городские же пекарни, обычно снабжавшие население, немногим превышающее 120 тысяч человек, были закрыты в течение 45 дней из тех 60 дней, в течение которых длилась осада. Ни у богатых, ни у бедных не было возможности добыть хлеба. Небольшое количество сухих овощей и риса, которыми располагали торговцы, было раскуплено по головокружительным ценам в самые первые дни осады. Только войска получали небольшой рацион, состоящий из четверти фунта лошадиного мяса и четверти фунта того, что называлось хлебом, представляющим собою жуткую смесь из испорченной муки, отрубей, крахмала, порошка, овса, зерен льна, остатков орехов и других продуктов плохого качества, которым придавали некоторую твердость, добавляя в них немного какао. Каждая такая булка укреплялась изнутри небольшими кусочками дерева, без чего он бы рассыпался в порошок. Генерал Тьебо в своем дневнике описывал этот хлеб как нечто похожее на торф, смешанный с машинным маслом.
В течение 45 дней населению не продавали ни хлеба, ни мяса. Наиболее богатые жители смогли, и только в самом начале осады, достать немножко трески, фиги и другие сухие овощи и фрукты, а также немного сахара. Соль, вино и растительное масло были в достаточном количестве, но что значат эти продукты без более солидной пищи? В городе были съедены все собаки и кошки, после чего крысы стали стоить очень дорого. Голод и нищета были столь ужасны, что, когда французские солдаты совершали вылазки из ворот города, жители устремлялись за ними толпой — богатые и бедные, женщины, дети и старики, — начинали резать траву, крапиву и собирать листья, чтобы затем сварить их с солью. Генуэзское правительство приказало косить траву, которая росла на укреплениях, затем ее варили на городских площадях и распределяли между больными, у которых не было силы пойти и приготовить это грубое кушанье самостоятельно. Наши солдаты сами варили крапиву и всевозможные травы вместе с кониной. При этом самые богатые и знатные семьи генуэзцев завидовали этой роскоши, несмотря на отвращение, которое она вызывала, поскольку отсутствие кормов привело к тому, что все лошади были больны. Их убивали, и мясо шло в пищу.
В последний период осады крайняя степень страданий генуэзского народа вызывала ужас. Раздавались голоса, что в 1746 году отцы убили весь австрийский гарнизон и что сейчас надо бы попробовать так же освободиться и от французов, потому что, в конечном счете, лучше умереть сражаясь, чем умирать от голода, похоронив жен и детей. Признаки восстания были тем более опасны, что становились все более и более реальны, а англичане и австрийцы, безусловно, тотчас же поспешили бы на помощь восставшим.
Среди этих страшных опасностей и бедствий главнокомандующий Массена оставался спокойным и невозмутимым. Чтобы пресечь любую попытку неповиновения, он объявил, что французские войска получили приказ стрелять в любое собрание жителей, превышающее количество в четыре человека. Наши войска постоянно находились на площадях и главных улицах города, где располагались также и пушки, заряженные картечью.
Вы, безусловно, удивитесь тому, что генерал Массена проявлял такое упрямство в стремлении сохранить позиции, где он не мог не только прокормить население, но и с трудом поддерживать жизнь гарнизона. Но в то время Генуя играла огромную роль в судьбе Франции. Наша армия была разделена: центр и левое крыло отступили за Вар, тогда как Массена заперся в Генуе, с тем чтобы удерживать часть австрийской армии и помешать ее наступлению на Прованс. Массена знал, что первый консул готовит в Дижоне, Лионе и Женеве резервную армию, с которой он предполагал перейти Альпы через перевал Сен-Бернар, вступить в Италию, застигнуть австрийцев врасплох, напав на их тылы, поскольку их единственной заботой в этот момент было отбить Геную.
Итак, мы были крайне заинтересованы как можно дольше сохранить власть над этим городом. Однако вернемся к тому, что происходило во время этой памятной осады.
Узнав, что раненого отца перевезли в Геную, Колиндо Трепано поспешил к нему на помощь, и мы встретились с ним у изголовья отцовской кровати. Он очень помог мне заботиться об отце, и я ему благодарен, тем более что среди лишений, в которых мы оказались, рядом с отцом не было никого, кто бы мог постоянно оказывать ему помощь. Все офицеры штаба получили приказ находиться при командующем. Вскоре у нас кончились продукты для слуг, и они были вынуждены взять ружья и встать в ряды сражающихся, чтобы иметь право на жалкий рацион, раздаваемый солдатам. Исключение было сделано только молодому слуге по имени Удан и берейтору, который заботился о лошадях. Но Удан нас покинул, как только узнал, что у отца обнаружили тиф.
Эта ужасная болезнь, точно так же, как чума, с которой у нее много общего, набрасывается, как правило, на раненых и на больных. Отец заболел тифом, и в момент, когда он больше всего нуждался в лечении, около него оставались только я, Колиндо и берейтор Бастид. Мы, как могли, выполняли предписания врача, не спали ни днем, ни ночью и натирали отца камфарным маслом, меняли ему белье. Отец мог есть только бульон, а для его приготовления в нашем распоряжении было только протухшее лошадиное мясо. Сердце мое разрывалось на части.
Провидение благоволило нам. Большие здания городских пекарен примыкали к стенам дворца, в котором мы жили. Террасы этих зданий соприкасались. Терраса перед городскими печами была огромна, там готовили смесь из молотых зерен разного происхождения, которую добавляли к плохой муке, чтобы приготовить хлеб для гарнизона. Берейтор Бастид заметил, что, как только рабочие уходили с террасы, ее покрывали стаи голубей, которые жили на колокольнях города. Они прилетали гуда, чтобы подбирать зерна, рассыпавшиеся по плитам пола. Бас-гид, большой умница, перепрыгивал на соседнюю террасу и натягивал гам различные веревочки и другие приспособления для поимки голубей, из которых затем мы варили бульон. Отец находил, что по сравнению с бульоном из конины он был просто великолепен.
