1740 года. Похоронили тихих бунтарей без церковного обряда, однако же не в безымянной могиле, а в ограде Сампсониевского собора.
Собственно, никакой мистики в сохранности собора нет. Советские историки тщательно искали революционеров любого толка в архивах давних лет и присоединяли их имена к списку неприкасаемых отечественных «святых». Волынский, Еропкин и Хрущёв подходили под это звание, и вовсе не исключено, что гробы этих в меру мятежных деятелей невольно спасли для нас и сам прекрасный храм.
Г. Н. Селезнёв присутствовал при открытии памятника Петру Первому напротив Сампсониевского собора в дни празднования 300-летия Санкт-Петербурга в мае 2003 года. Он был тогда председателем Государственной Думы III созыва.
До боли знакомые лица своих, комсомольских, ленинградских ребят из далекого прошлого — и празднование 300-летия Санкт-Петербурга в сегодняшнем роскошном, поистине императорском Питере; гордое, если не сказать — горделивое лицо императора-победителя; яркие огоньки свечей в глубине восстановленного собора напротив памятника…
Соединение времен. Невероятно!
Не исключено, что и в тот момент, и в другие важные моменты жизни, может быть, с самого рождения, нарочно, специально, как одного из избранных, сама история обучала миротворца Селезнёва соединять эпохи, обнаруживая в них общее и находя ценное для всей страны и всех людей в каждой из них.
Очень личное
…Где же они нашли ту большую карту мира?
Интересный вопрос.
Редко кто вешает на стену географические карты, хотя лучшего украшения стены, чем нечто географическое, связанное с путешествиями, на взгляд автора-журналиста, и придумать невозможно: можно планировать поездки, отмечать на карте нарисованными флажками или хотя бы портняжными булавками с разноцветными головками места, где удалось побывать… И вполне возможно, что такая карта мира висела в доме у бабушки с дедушкой в Чудском Бору и что повесил ее когда-то сам Гена.
Именно у географической карты и разговорились 22-летний Геннадий Селезнёв и его семилетний племянник Саша Свободин летом 1970 года. Саша решил продемонстрировать молодому дяде свои недюжинные, как он полагал после окончания первого класса начальной школы, знания, и стал показывать на карте то СССР, то Африку, то США. А дядя Гена возьми, да и спроси его:
— А чем отличается Южная Америка от Латинской Америки?
Саша не знал. Да и рановато было ему знать. Для этого надо понимать, что на «латинских», то есть на испанском и португальском языках, а также на французском говорят не только в Южной Америке, но и в разных местностях севернее этого материка: в Мексике, на Кубе, в странах Центральной Америки, на острове Гаити и прочих островах. Геннадий, конечно, ему всё объяснил. И сам факт того, что спустя полвека Александр Федорович Свободин, питерский предприниматель, помнит тот урок от своего дяди, о многом говорит.
Уважаемые папы и мамы, дедушки и бабушки, дядюшки и тетушки, не бойтесь, не стесняйтесь и, главное, не ленитесь задавать своим детям, внукам и племянникам неожиданные и трудные вопросы из области чистого знания! Только так воспитываются любознательные и целеустремленные люди с успешным будущим.
— Геннадий много читал, — вспоминает Александр Свободин. — У них и дома огромнейшая библиотека, и на даче. Пуды книг. Я думаю, он их все изучил. Это было свойственно тому поколению. Сейчас народ читать разучивается, и многие не смогут пройти такой путь, как Геннадий Николаевич, — от рождения в простой семье к вершинам жизни. Теперь многое платно, барьеры серьезные стоят. А он самообучался. Я его часто видел за книжкой. Он и меня подзаряжал всякими знаниями, начиная с того времени, когда мне было лет пять. Я при любой нашей встрече пытался умничать параллельно, начинал демонстрировать свои скромные познания. А он так особенно, по-своему, улыбался и начинал задавать вопросы, причем всегда интересные для меня, и сам сообщал много интересных сведений.
Однажды про кумулятивные снаряды мне начал рассказывать.
Потом Геннадий мне что-то рассказывал про ракеты, про ракетное топливо. По-моему, он чуть ли не гептилом в армии отравился. Нет? Может, и нет. Я знаю, что он был комиссован по здоровью, а конкретных разговоров на эту тему не было.
Мой молодой дядя Гена видел, что со мной можно о чем-то поговорить. Но он своими вопросами никогда не подавлял, не экзаменовал! Это не входило в его задачи. И я призадумался.
Зато экзаменовали самого Селезнёва. Чтобы учиться на вечернем или заочном отделении вуза, нужно было быть не только ответственным трудоголиком, то есть обладать самостоятельным, без принуждения, трудолюбием, но и совестливым человеком. Совестливым, прежде всего, перед самим собой.
Заочникам давали уйму заданий, причем письменных, которые надо было выполнять вовремя. Инспектора учебной части звонили и домой, и на работу, напоминали, требовали. Преподаватели, особенно молодые, во время сессии готовы были семь шкур содрать с человека. Хорошо, если любишь читать и в портфеле, предке «дипломата», у тебя всегда лежит книжка по древнерусской, русской или зарубежной литературе и ты, со своим высоким ростом, читаешь ее по утрам, добираясь на работу в переполненном автобусе и едва не разложив томик на головах низкорослых пассажиров…
Словом, учиться Геннадию было сложнее, чем на дневном отделении. И так долгих шесть лет. Его выручала память и непреодолимое желание сегодня знать больше, чем вчера. Другие, бывало, не справлялись.
Было ведь и еще одно, не всеми студентами журфаков осознаваемое препятствие — некий налет ненужной скуки.
Самыми главными предметами на немногочисленных факультетах и отделениях журналистики были вовсе не русская литература, русская журналистика прежних веков и революционного ХХ века или «зарубежка» и даже не русский язык (орфография, лексика, стилистика и проч.), хотя студенты считали именно эти знания самыми необходимыми и лекции по этим предметам прекрасно читались профессорами и доцентами, часто — авторами учебников. Однако нам даже этого было мало, хотелось знать больше, хотелось более ярких, «неоднозначных», а то и просто полезных наук, но, например, социальная психология и география, остро необходимые журналистам, увы, полностью отсутствовали в программе. Новую для советских вузов социологию вводили неохотно, тщательно отбирая преподавателей (сам Юрий Левада, один из первых и главных отечественных социологов, какое-то время преподавал на факультете журналистики МГУ, а потом исчез из виду). История СССР, наконец. Казалось бы, именно этот предмет, равно как и мировая история, должны были быть предметами номер один и номер два на журфаках, но их вообще не читали.
Всё было совсем не так. Около 40 лет подряд главной, лелеемой, неприкасаемой была в программе факультетов журналистики история КПСС (какой же глупой кажется сейчас, с высоты возраста и газетного опыта, эта пустая трата времени и сил на никому не нужные,
