Если ты меня в последний раз простишь и примешь обратно, я сегодня же приду и буду вместе с вами сражаться и постараюсь тоже отличиться в бою, чтобы сразу искупить все свои ошибки. Очень тебя прошу, скажи Мари, можно мне прийти или нет, и, если можно, я сейчас же приду, потому что, пока она стоит у вас там, на пустыре, с письмом, я стою здесь, под воротами дома № 5 по улице Пала, и жду ответа.
Остаюсь твой верный друг
Гереб».Дочитав письмо, Бока почувствовал: Гереб не лжет, он исправился, и его можно принять обратно. Подозвав Челе, он приказал:
— Адъютант, протрубите третий сигнал, означающий: «Все к генералу».
— Простите, какой ответ будет? — спросила Мари.
— Придется вам немного подождать, Мари, — твердо заявил генерал.
Маленькая труба пропела, и на ее пронзительные звуки из укреплений неуверенно выглянули мальчишеские лица. Ребята недоумевали, что случилось, почему труба зовет их к генералу. Но, увидев, что Бока спокойно стоит на месте, они вылезли из своих укрытий, и через минуту все войско снова выстроилось перед генералом. Прочитав вслух письмо, Бока спросил:
— Принять его?
И все в один голос (что и говорить, неплохие были ребята!) воскликнули:
— Принять!
Бока обернулся к служанке:
— Скажите ему, пусть приходит. Это наш ответ.
Мари, разинув рот, глядела на все эти диковинки: на войско, на фуражки с ало-зеленым верхом, на оружие… Потом повернулась и ушла.
— Рихтер! — крикнул Бока. Рихтер вышел из рядов.
— Прикомандировываю Гереба к тебе. Будешь за ним следить. При первом подозрительном признаке — хватай и сажай сторожку. Думаю, что до этого не дойдет, но осторожность не мешает. Вольно! Сегодня боя не будет, это видно и из письма. Все намеченное на сегодня остается в силе на завтра. Если они своего плана не меняют, мы тоже все оставляем по-старому.
Он хотел еще что-то сказать, но в эту минуту калитка, оставшаяся после ухода Мари незапертой, распахнулась от внезапного пинка, и на пустырь, весь сияя, влетел Гереб с видом человека, вступившего наконец в обетованную землю. Но, увидев войско в полном составе, он сразу, стал серьезным. При общем напряженном внимании Гереб подошел к Боке и взял под козырек. На голове у него красовалась ало-зеленая фуражка улицы Пала.
— Прибыл в ваше распоряжение, господин генерал, — отрапортовал он.
— Хорошо, — просто, без церемоний ответил Бока. — Будешь под командой Рихтера; пока — рядовым. Посмотрим, как ты себя будешь вести в бою, и, может быть, вернем тебе прежнее звание.
Потом повернулся к войску:
— А вам я строжайше запрещаю говорить с Геребом о его проступке. Он хочет загладить свою вину, и мы ему прощаем. Пусть никто ни словом не задевает его и не тычет в глаза тем, что было. Ему я тоже запрещаю говорить об этом. С прошлым покончено.
Наступило глубокое молчание. «Умный все-таки парень этот Бока! — снова подумали мальчики. — Вот уж кто достоин быть генералом, так это он!»
Рихтер сейчас же принялся объяснять Геребу, что ему делать завтра. Бока тихо заговорил о чем-то с Челе. Вдруг часовой, который по-прежнему сидел верхом на заборе, свесив правую ногу на улицу, подобрал ее.
— Господин генерал… враг приближается! — с перекошенным от ужаса лицом пролепетал он.
Бока с молниеносной быстротой подскочил к калитке и запер ее на задвижку. Все посмотрели на. Гереба, который стоял возле Рихтера бледный как смерть.
— Значит, все-таки соврал?! Опять соврал?! — гневно крикнул Бока.
Гереб от неожиданности не знал, что сказать. Рихтер схватил его за руку.
— Что это значит?! — зарычал Бока, Наконец, сделав усилие, Гереб пролепетал:
— Может быть… может быть, они заметили меня на дереве… и нарочно решили обмануть…
Часовой поглядел на улицу, спрыгнул с забора и, взяв оружие, присоединился к остальным.
— Краснорубашечники идут, — промолвил он.
Бока отворил калитку и смело вышел на улицу. В самом деле, шли краснорубашечники, но их было только трое: два Пастора да Себенич. Еще издали завидев Боку, Себенич вынул из-под полы белый флаг и стал им размахивать, крича:
— Мы — послы!
Бока вернулся на пустырь. Ему было немного стыдно перед Геребом за то, что он так опрометчиво его заподозрил.
— Отпусти его, — сказал он Рихтеру. — Это послы, они с белым флагом. Извини меня, Гереб.
Бедняга вздохнул с облегчением. Опять чуть не попал в переплет — и безо всякой вины. Но часовому влетело.
— Сначала смотри хорошенько, а потом уж тревогу подымай! — прикрикнул на него Бока. — Тоже храбрец!.. Кругом! Обратно в форты! — скомандовал он. — Остаться только Челе и Колнаи. Марш!
Войско, шагая в ногу, удалилось и вместе с Геребом скрылось в штабелях. Как раз когда мелькнула последняя красно-зеленая фуражка, постучались краснорубашечники. Адъютант открыл калитку.
Парламентеры вошли. Все трое были в красных рубашках и красных кепках. Пришли они без оружия, а Себенич высоко над головой держал белый флаг.
Бока знал, что полагается в таких случаях. Он взял свое копье и прислонил к забору в знак того, что он тоже безоружен. Колнаи и Челе молча последовали его примеру. Челе от усердия даже трубу положил на землю.
Старший Пастор выступил вперед:
— Я имею честь говорить с господином главнокомандующим?
— Так точно, — ответил Челе. — Вот генерал.
— Мы пришли к вам послами, — объяснил Пастор. — Я — глава посольства. От имени нашего главнокомандующего, Ференца Ача, объявляем вам войну.
Когда Пастор упомянул имя главнокомандующего, посольство взяло под козырек. Представители противной стороны из вежливости тоже прикоснулись к головным уборам.
— Мы не хотим заставать противника врасплох, — продолжал Пастор. — Мы придем сюда ровно в половине третьего. Вот что нам поручено сказать. Ждем вашего ответа.
Бока чувствовал всю важность момента. Голос его дрогнул, когда он отвечал:
— Объявление войны принимаем. Но надо кое о чем условиться. Я не хочу, чтобы война превращалась в драку.
— Мы тоже не хотим, — угрюмо сказал Пастор, нагнув голову и, по обыкновению, глядя исподлобья.
— Предлагаю сражаться только тремя способами, — продолжал Бока. — Первый — песочные бомбы, второй — борьба по правилам и третий — фехтование на копьях. Правила вы ведь знаете?
— Знаем.
— Кто коснется обеими лопатками земли, тот побежден и бороться больше не имеет права. Но сражаться двумя другими способами может. Согласны?
— Согласны.
— А копьем нельзя ни бить, ни колоть. Только фехтовать.
— Ладно.
— И вдвоем на одного не нападать. Но отряд на отряд нападать может. Это условие принимаете?
— Принимаем.
— Тогда все.
Бока приложил руку к фуражке. Челе и Колнаи, стоя навытяжку, тоже взяли под козырек. Послы, в свою очередь, отдали честь.
— Мне нужно еще вот что спросить, — снова заговорил Пастор. — Главнокомандующий велел нам узнать, что с Немечеком. Мы слышали, он болен. Если это верно, нам поручено навестить его, потому что он храбро вел себя тогда, у нас, а такого врага мы уважаем.
— Немечек живет на Ракошской, дом три. Он тяжело болен.
Все молча отдали честь. Себенич поднял флаг над головой. Пастор рявкнул: «Марш!», и послы отбыли через калитку. С улицы они услыхали, как запела труба, сзывая всех к генералу: Бока хотел известить войско о происшедшем.
А посольство быстрым маршем двигалось к Ракошской улице. Перед домом, где жил Немечек, послы остановились и спросили у девочки, стоявшей в воротах:
— Живет здесь такой — Немечек?
— Живет, — ответила она и проводила их до убогой квартирки в первом этаже, где жил мальчуган.
Возле двери была прибита выкрашенная в синий цвет жестяная дощечка с надписью: «Портной Андраш Немечек».
Они вошли, поздоровались; объяснили цель своего визита. Мать Немечека, бедно одетая белокурая худая женщина, очень похожая на сына (вернее, сын походил на нее), провела их в комнату, где лежал наш рядовой. Себенич опять высоко поднял белый флаг. Пастор опять сделал шаг вперед:
— Ференц Ач передает тебе привет и желает скорей поправляться.
Лежавший в подушках бледный, взлохмаченный мальчуган приподнялся и сел в постели. Просияв от удовольствия, он первым делом спросил:
— А когда война?
— Завтра. Мальчуган помрачнел.
— Значит, я не смогу прийти, — печально сказал он.
Послы ничего не ответили. Они пожали по очереди Немечеку руку а угрюмый, диковатый Пастор, растрогавшись, пробурчал:
— А меня ты прости.
— Прощаю, — тихо промолвил белокурый мальчуган и, закашлявшись, откинулся на подушку.
Себенич поправил ее у него под головой.
— Ну, пошли, — сказал Пастор.
